Чтение онлайн

Город жил голодной, холодной жизнью. На улицах бродили оборванные типы с глазами убийц, сумасшедшие старухи, бывшие барыни в шляпах с перьями, посылавшие в пространство проклятия. Были тут и облезлые генералы, и девушки "из хороших семейств", отставшие от эвакуации, опустившиеся и бледные, готовые на все, чем и пользовались Жоры - клешники. Ходил поп, отощавший до крайности, с осыпанной перхотью гривой. Паствы у него не было. Какой-то юродивый вещал о страшном суде и конце света. Клешники, горланя, бродили пьяной гурьбой.

Появлялись и удивительные фигуры. "Представитель Коминтерна" голландец с мандатом, выступил на нескольких митингах, призывая пролетариев всех стран объединяться. Он не позже зимы обещал мировую революцию. "Голландец из Коминтерна" был проверен Особым отделом Севастопольской базы и оказался шпионом Антанты. "Братишка с Балтики" тоже осчастливил наш город. Он поражал чудовищным чубом и хорошо подвешенным языком: бойко докладывал, как боролся с Антантой, подавляя кронштадтский мятеж. "Братишка" оказался валютчиком, ловко скупавшим у голодавших интеллигентов последние ценности.

Нехорошо было в тот год в Севастополе...

Только на Корабельной, в белых домиках у боцманов, оставшихся после потопления флота без дела, и у рабочих-судоремонтников жизнь текла без особых событий.

Все они стоически терпели и холод, и голод.

"О нас позаботится наша Советская власть, - говорил Мефодий Гаврилыч, жуя размоченную в морковном чае хлебную корочку...
– По всей России сейчас недохват, а мы чем лучше других? Перетерпим".

Вот это "перетерпим" мудрого Куницына мне тоже запомнилось на всю жизнь. И я повторял "перетерпим"

к другое время и при других обстоятельствах.

А тогда мы ждали похода. Куда пойдем? В Одессу?

В Новороссийск? Пытались выспросить у Стакана Стаканыча. Он отмалчивался. Да, пожалуй, и сам он не знал.

Приказ Свенцицкого нас огорошил: нашу неразлучную и неразменную троицу разъединяли. К Свенцицкому обратиться мы не осмелились. Но когда пришел Вахрамеев, мы прямо-таки взвыли. Он нас добил:

– Приказ и я подписал. Вы кто у меня? Комсомольская прослойка. Комсомола много у нас? Раз, два и обчелся.

Что на это возразить? Возражать было нечего.

– А потом - все одно, - сказал комиссар почти ласково, - недолго вам быть неразлучными. Одним катером три командира не могут командовать. А я сильно надеюсь, что придет время, все вы будете командирами, хлопцы. Ученье, говорят, свет, а неученье - кромешная тьма.

Ленин говорит. Слышали? Учиться, мол, надо, учиться и еще раз учиться.

– А когда нас учиться пошлете?

– Да недалек уж тот час, - загадочно подмигнул Вахрамеев.

На место Васо и Севы пришли незнакомые парни Сучковский и Головач, на первый взгляд смахивавшие на клешников. Но вели они себя скромно и ретиво выполняли приказания боцмана.

Перед самым выходом в море случилось неслыханное:

командир катера не пришел к подъему флага. Растерявшись, боцман все же приказал поднять флаг. Не пришел командир и к обеду. Вахрамеева тоже не было видно.

Куда они девались? Ведь назавтра назначен поход! На борт уже погрузили железные бочки с запасным горючим...

После обеда Стакан Стаканыч отправился на берег.

Он пришел с невеселыми вестями, которыми и поделился со мной:

– Тебе, как комсомолу, доверяю, сынок: комиссар стрелял в Свенцицкого, и его будет судить трибунал.

Поход отменили.

– Раз стрелял в Свенцицкого - значит, тот заслужил, - убежденно говорил Сева. Он набрасывался на всех, кто утверждал, что комиссар питал личную неприязнь к Свенцицкому, как к бывшему офицеру.

– Чепуху говоришь! Не таков комиссар!

Какие-то идиоты додумались, что ссора произошла изза женщины.

– Да где ты видал, чтобы из-за женщины коммунист стал стрелять в беспартийного?
– бушевал Сева.
– Чушь!

Наконец настал день суда.

Трибунал заседал в маленьком клубе одной из частей. На скамье подсудимых, ничем не отделенной от прочих скамеек, сидел Вахрамеев, уперев руки в колени; он был спокоен. Председатель, старик в потрепанном кителе, похожий на всероссийского старосту, полистал пухлое дело в коричневой папке и заговорил буднично, торопливо, словно спеша поскорее отделаться от неприятной обязанности:

– Слушается дело по обвинению Вахрамеева Леонида Карповича, тысяча восемьсот восемьдесят пятого года рождения, из рабочих, города Бежецка, несудимого, неженатого, члена РКП (б) с тысяча девятьсот восемнадцатого года, занимавшего должность комиссара дивизиона торпедных катеров Черноморского флота...

Обвинительное заключение было составлено таким канцелярским, судейским слогом, что я с трудом его понимал.

– Обвиняемый Вахрамеев, - спросил председатель (комиссар, как по команде, вскочил и стал "смирно"), - признаете себя виновным?

– Признаю, - тяжело и четко бухнул комиссар.

– Объясните суду, почему вы стреляли в военного моряка Свенцицкого.

– Потому что он гад и белогвардейская контра, - отчетливо, на весь зал сказал комиссар.

– Почему вы решили, что Свенцицкий контрреволюционер?
– спросил председатель сердитым старческим голосом.

– Разрешите объяснить, - сказал комиссар.
– Аккурат накануне похода ко мне пришел командир катера товарищ Алехин...

– Тоже, как и Свенцицкий, бывший офицер бывшего царского флота? перебил председатель.

– Так точно, товарищ Алехин, - подчеркнул Вахрамеев слово "товарищ", пришел к нам из царского флота.

– Продолжайте, обвиняемый.

– Пришел и докладывает, что этот гад, эта белогвардейская контра, продажная сволочь, непримиримый наш враг, сделал ему, товарищу Алехину, гнуснейшее предложение.

– Может быть, вы, обвиняемый, воздержитесь от эпитетов? Употребление их перед судом неуместно. Так какое же предложение сделал Свенцицкий?

– Этот гад предложил товарищу Алехину увести катер со всей командой в соседнюю капиталистическую страну. Он, сукин сын, провокацию развел, будто бы ему досконально известно, что не сегодня, так завтра все бывшие офицеры царского флота будут арестованы и высланы в концентрационные лагеря.