Чтение онлайн

Мы еще раз ездили в Пярну на дачу, жили у тех же старушек, и отец совершал утренний моцион под каштанами. Я окончательно влюбился и в море, и в корабли, ночевавшие на рейде.

Однажды мельком увидел я Лэа на берегу того самого, затянутого ряской пруда. Она сидела под дубом в голубеньком платьице, выросшая, почти уже девушка, с книгой на коленях. Я смотрел на нее не отрываясь, и она, очевидно, почувствовала, потому что глаза ее широко раскрылись, и, сбросив книгу с колен, она вскочила и кинулась было ко мне, но тут же опомнилась, подняла книгу и пошла прочь, вся освещенная солнцем, горевшим между вековыми дубами.

Больше я ее не встречал.

Мы вернулись в Москву. Я опять ходил в школу, занимался, читал и мечтал, что пойду в военно-морское училище.

Хорошо помню мартовский день, когда мы узнали о смерти Сталина. Известие поразило нас - меня, маму, бабку. Но отец больше всех убивался. Он был сломлен, захлебываясь, рыдал. Мать отпаивала его валерьянкой. Отец поднимал голову от залитой слезами подушки и глухо вещал:

– Все погибло! Теперь все погибло!

– Что погибло?
– спросила наконец бабка.
– Опомнись, Леонтий.

– Все! Все мы погибли!

– Ну, знаешь, ты, Леонтий, горюй, да не заговаривайся, - сама рыдая, сердито сказала бабка.
– Ну, помер, и он не бессмертен. И мы все помрем. Бессмертен лишь народ. Ленина потерял - и то выстоял. И каких дел, гляди, натворил. Войну на своих плечах вынес! А ты - погибли, погибли! Будет брехать тебе, зять!

Прошло года три. В серый, тоскливый день, когда и снег, казалось, за окнами посерел, позвонили у двери так резко, что и мать и бабка одновременно, чуть не столкнувшись, кинулись в переднюю.

Я услышал короткое восклицание, похожее на стон, и увидел большого и страшного человека, заросшего густой бородой. Он был в каком-то подобии флотского бушлата, порыжелого донельзя, в ушанке из собачьего рыжего меха. Мать и бабка повисли на его широких плечах.

– Ну, полноте, полноте, - говорил человек, прижимая к себе и маму и бабку. Слезы текли у него из глаз в его страшную бороду, и он продвигался с грузом своим очень медленно в теплые комнаты. Как видно, крепко промерз.

И через головы матери и бабки он увидел меня и сказал сквозь слезы:

– Ба-а! Да это Юрка так вырос? Шагай-ка сюда!

Это был мой дед Варсанофий Подколзин, офицер советского военного флота.

– Ну, Варька, ну, Сашка, полно, ну здесь я, с вами, как видите, живой и здоровый, чего ж вы ревете?
– убеждал он бабку и мать.
– Значит, и вы здоровы и живы!

И зять мой здоров? И преуспевает?
– И, не дождавшись ответа, торопливо добавил: - А я еду с вокзала, все думаю: а вдруг никого дома нет? Что тогда делать, а? На лестнице ждать? Тихо, шампанское не разбейте, по дороге купил...

Дед высвободился и поставил на стол бутылку шампанского с этикеткой, засиженной мухами. Как видно, он покупал вино на углу, в нашем продмаге. Там спрос был больше на водку.

Через час дед сидел, распаренный после ванны, во всем чистом, выбритый, без ужасной своей бороды, в штанах, вправленных в валенки, в кителе с золотыми нашивками - когда с ним случилось, погон еще не носили.

Он пил крепкий, как он называл, "флотский" чай (шампанское сразу же распили) и говорил:

– А ведь я, по правде сказать, и во сне, бывало, видывал такую картину: сижу с вами в столовой, как сейчас, чай попиваю... а только несбыточным казался тот сон...

Просыпался и слово давал себе флотское: "Доживу, не сломите моряка". И дожил, выходит...

– Милый, да как же ты выдержал?
– каким-то неистовым воплем вырвалось у бабки.
– Подумать ведь, столько лет...

– И подольше выдерживали, - сказал твердо дед.
– А почему, Варюша, выдерживали? Потому, что и там мы считали себя коммунистами.
– Дед задумался. Потом тряхнул седыми густыми кудрями: - Ну, что ж? Я чист как стеклышко, ре-а-би-ли-ти-ро-ван, как теперь говорится.

Надену погоны - и снова служить на флот.

– Опять в море пойдешь?
– всплеснула бабка тощими, сухими руками.

– А что же ты думала, Варя? На пенсию? Моя пенсия, может, и высижена, да не выслужена. Мне подачек не надо.

– А отец говорит, - сказал я, - что флот скоро весь ликвидируют начисто.

– Типун ему на язык, - рассердился дед.
– Одними атомами не навоюешься. Люди нужны. А моряки и тем более.

– Я тоже так думаю, - горячо сказал я.
– И иду в морское училище.

– Ты? Ай да Юрище!

Он протянул мне большую, размытую до волдырей руку:

– Растрогал, Юрка. Отменный сделал подарок.

Было о чем поговорить в тот вечер. О знакомых, о школе, о родственниках. Дед не распространялся о том, что он пережил. Только сказал между прочим, .что один за другим три корабля под ним подорвались и он трижды тонул. А очнулся в госпитале. Увидел медсестру - немку.

Так началась его вторая и страшная жизнь. У них. Потом была третья, обидно-ужасная.

– - Сейчас, - сказал дед, - начинаю четвертую. Как новорожденный. Видите - розовенький.

Пришел отец и, не снимая пальто, замер на пороге, не то удивившись, не то ужаснувшись.

– Не ждал, зятек?
– спросил дед почти ласково.
– А ты протри свои стеклышки. Не бойся, Леонтий Иванович, бить я тебя не стану. Спросишь: за что? А за то, что подсыпал ты следствию, что я, мол, субъект неустойчивый и разговоры, бывало, с тобою вел всякие. Сам знаешь, я, командир эскадрона Конармии, матрос революционного Черноморского флота, никогда никаких таких разговоров не вел! И не мог вести!
– ударил он кулаком по столу.
– Я своей партии верен!

Отец даже подскочил на пороге.

– Ну, ладно. Что было - быльем поросло. Поздороваемся.
– Дед примирительно протянул руку. Отец униженно кинулся к ней.

– Все небось трешься на глазах у начальства?
– спросил он отца.

– Леонтий теперь сам начальство, - сказала бабка.

– Так я и знал.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Дед с бабкой ушли от нас - им дали комнату на Чистых прудах. Отец был рад, когда бабка с дедом уехали.

Шиманский все чаще бывал у нас. Любимый ученик уже больше не был молодым человеком в солидных очках, в нем появилась маститость и округленность форм, он становился похож на отца. И говорить стал так же размеренно, и жестикулировал плавно, и передвигался уже без живости молодости. И одевался Шиманский, подражая отцу, в просторные дорогие костюмы. И от него всегда пахло хорошим одеколоном и дорогим табаком.