Чтение онлайн

— Есть, босс, — нахально сказала я, слегка насмешливо подмигнув. И я действительно поняла. К этому моменту я была твердо уверена, что помогу им всем, чем смогу, лишь бы выбраться из этой гребаной комнаты с обивкой.

Мы уставились друг на друга, и на долю секунды я с недоверием увидела, как его холодные глаза скользнули по моим губам, прежде чем он отвел взгляд. Он думал, что был ловкачом, но я это видела. Я улыбнулась ему в затылок, когда он повел меня дальше по коридору, предположительно к той же ванной, в которую я ходила раньше, чтобы принять свой последний душ.

Когда мы вошли, комната уже была заполнена паром, и мне пришлось яростно моргать от ослепительно белого света стерильных плиток. Из насадок для душа уже текла вода, что заставило меня задуматься, не заходил ли Фауст сюда заранее, чтобы сделать это. Эта мысль заставила меня ухмыльнуться. Они так старались быть придурками, но не понимали, что за эти годы я имела дело с гораздо худшими. Насколько я понимала, это было время для игр.

Я не стала дожидаться инструкций, полностью понимая, как работает механика душа. Я сняла разорванную ночнушку и позволила ей упасть на пол, пока Фауст не сводил с меня своих карих глаз. Я чувствовала себя отвратительно и, вероятно, пахла еще хуже. В тот момент, когда ступила под горячие брызги, я запрокинула голову и испустила долгий вздох удовлетворения. Я все еще чувствовала, как его глаза прожигают дыру в моей спине, и задавалась вопросом, почему это было частью протокола. Конечно, я могла бы принять душ наедине, не нарушая их грандиозных планов. Если они думали, что небольшая нагота отпугнет меня, они сильно недооценивали меня. Есть разница между тем, чтобы быть обнаженной по собственной воле и по принуждению. Я хорошо усвоила эту разницу за последние несколько лет. Согласие было главной целью игры.

Умываясь, я думала о своем затруднительном положении и о том, что, как я знала, мне нужно было сделать. Я пришла к выводу, что мне нужно перестать сидеть сложа руки и хоть раз в жизни действительно что-то сделать. Я слишком долго лениво стояла позади сенатора, как послушная маленькая сучка, всегда опасаясь за собственную безопасность. Я была эгоисткой, и чем дольше оставалась здесь, тем яснее это становилось. Я подумала о Трикс и о жертвах, на которые она пошла во имя того, во что верила. Она потеряла семью, друзей и свою репутацию, потому что верила во что-то всем сердцем. Наверное, я могла бы еще немного походить на свою кузину. Эти мужчины имели полное право не доверять мне. Я ведь не была ребенком.

Прочистив горло, чтобы нарушить неловкое молчание, я не потрудилась обернуться и сказала:

— Эти волчата… — Позади меня стояла тишина. Я знала, что он все еще там, просто наблюдает за мной, поэтому продолжила: — Они действительно умерли из-за меня?

Снова тишина, и я подумала, что он, возможно, предпочтет проигнорировать вопрос. Вероятно, так мне и надо. Я думала об этих волках. Прошлой ночью я видела их во сне — оборотней, которые иногда приходили послушать, как говорит мой отец. Я видела их там и всегда удивлялась, почему они потрудились выслушать человека, который их ненавидел. Я начинала понимать логику. Хорошо знать своего врага, изучать его. Возможно, именно в этом люди ошибались. Люди думали, что они во всех отношениях превосходят животных. Вот и все, чем были для них дарклинги.

— Да, — внезапно сказал Фауст. Мои плечи напряглись, а вода стала холодной. Я пока не могла повернуться к нему лицом. — Это то, что ты хотела услышать?

Горечь прокатилась по мне от его снисходительного тона. Резко повернув голову, я встретилась с ним взглядом, хмурясь. Он прислонился к раковине, скрестив на груди покрытые татуировками руки. Я скользнула по нему взглядом, понимая, что понятия не имела, что он весь в чернилах. Каждый раз, когда я видела его, он был одет либо в костюм, либо в толстовку с длинными рукавами. Чернила ему шли. Вообще-то, им всем шли.

— Как? — Просто спросила я.

На его квадратной челюсти дрогнул мускул.

— Они были казнены на ступенях мэрии после того, как мы обнародовали видеозапись твоего заключения. — В его тоне не было ни капли раскаяния, но когда я резко втянула воздух, то могла бы поклясться, что увидела в нем намек на печаль. Все исчезло в мгновение ока. — Это то, чем занимаются твои люди, Сиренити. Вот как они действуют. Они называют нас животными, но сами как настоящие дикари.

— Ты говоришь это так, как будто я сама нажала на курок, — процедила я сквозь зубы, выключая воду. В комнате было приятно тепло, и густой пар мешал разглядеть Фауста.

— А разве нет? — спросил он, выпрямляясь и расправляя широкие плечи. — Тебя это устраивало, пока ты не узнала, что ты одна из монстров. Почему сейчас все так изменилось? — Опустив руки, он сделал шаг вперед. — Ты думаешь, что ты одна из нас, но ты никогда не поймешь, каково это — подвергаться преследованиям за то, что ты существуешь, когда за тобой охотятся на улицах и казнят без правосудия. Ты никогда этого не получишь, потому что почти тридцать лет ты наблюдала и молчала, пока страдали другие люди. По крайней мере, твой брат заплатил за это.

Мое тело напряглось, кровь застыла холоднее льда.

— Ты не имеешь права говорить о моем брате. — Мой голос прозвучал низко и угрожающе. Мой голос был не совсем на меня похож. С моего тела и волос капала вода, я подошла ближе, чувствуя, как удлиняются мои ногти и зубы, когда гнев закипел внутри меня. — Говори обо мне, что хочешь, но оставь мертвых в покое. — Его хмурый взгляд не дрогнул, но на этот раз в его глазах промелькнуло что-то… что-то похожее на сожаление, но я не могла сказать наверняка.

— Ты не в том положении, чтобы выдвигать требования, маленькая дампирша, — усмехнулся Фауст, глядя на меня, как на грязь. Как будто я была не более чем одной из людей, которых он так сильно ненавидел.

— Ты думаешь, я не страдала? — Спросила я, склонив голову набок и подходя ближе. Я смутно уловила звук шагов по коридору, а затем, когда дверь открылась, в ванную ворвался порыв холодного воздуха. Тем не менее, мой взгляд оставался прикованным к Фаусту, даже когда я почувствовала, что Меррик и Атлас входят в комнату.

— Нет. — Это единственное слово прозвучало как щелчок в напряженной тишине.

Я почти улыбнулась, когда сказала:

— Может, я и не знаю, каково это, когда на тебя охотятся, но никогда не говори мне, что я не знаю страданий. — Теперь я смотрела ему прямо в лицо, зная, что остальные настороженно наблюдают. Фауст не шевельнул ни единым мускулом. — Тебя когда-нибудь били так сильно, что кости выступали из кожи, Фауст? Маленькие сломанные белые осколки, торчащие из окровавленных обрубков, которым требуются недели, чтобы отрасти заново? Тебе выбивали зубы, и кровь стекала по дорогому полу твоего собственного дома, в то время как твои телохранители отводили глаза, или им приходилось стоять там, пока твой отец заставлял твою собственную мать хлестать тебя до крови, пока ты больше не мог видеть или слышать? — Я наблюдала, как он сглотнул, все еще хмуро глядя на меня сверху вниз, но я еще не закончила. Я чувствовала, как горячие слезы катятся по моему лицу, и знала, что они пунцовые, покрывая мои бледные щеки.

— Тебя заставляли позволять садисту трахать ночь за ночью, пока ты не истекал кровью и тебя рвало в душе, потому что он думал, что ты принадлежишь ему? Тебя выставляли напоказ, как движимое имущество, чтобы влиятельные люди глазели, тыкали и судили? Ты… — Я задохнулась, спотыкаясь о воспоминания, когда они нахлынули на меня все сразу. — Ты хоть представляешь, каково это, когда мужчина, которого ты двадцать четыре года считал своим отцом, обещает трахнуть тебя так сильно, что ты не сможешь этого вынести? Чувствовать его руки на своей коже и его пальцы, ползающие в тех местах, которые не должен видеть ни один отец? Ты знаешь, на что это похоже, ты, гребаный придурок!? Потому что я знаю, на что это похоже! Я знаю, каково это — не иметь другого выхода, жаждать тишины и чертовой свободы спрыгнуть с этого моста. Я знаю, что такое страдание, и если ты не можешь этого понять, то пошел ты!