Чтение онлайн

– Нет, господин директор Антинеля… Я могу идти? – тихо отозвался я, стараясь не ёжиться под взглядом чёрных антрацитовых глаз Норда. В гулкой тишине пустого холла тоненько звенели в колбах ламп спиральки накаливания – или то звенел, отражаясь эхом, чей-то далёкий крик?..

– Это уж вам самому решать, Сао, – непонятно ответил мне на это директор Антинеля и, так же бесшумно, как и появился, исчез прочь, в стылый холод чьей-то последней ночи. Я остался среди молчания – золотая муха в куске янтаря. На фоне опустошённого желания рухнуть в постель и немедля всё забыть пробежала рябь беспокойной мысли: а зачем Норд шёл в общагу к химикам?.. И куда он ушёл теперь, если его кабинет – на одиннадцатом этаже этого же корпуса?..

Но я выкинул её из головы (всё ведь кончилось хорошо,… не так ли?), и успокоил сам себя, и тщательно вымарал из памяти этот кусочек предзимья – так, что спустя годы еле-еле смог увидеть истинное его содержание. Там, под чернилами счастливого неведения…

– Смотрите на это проще, Седар, – неожиданно сказал Садерьер, мигнув. – Если бы вы не убили Хелен, Хелен убила бы вас. Или лишила себя, опутав узами – даже и не знаю, какой вариант хуже.

– Я уже… – несколько невпопад нервно отозвался я, инстинктивно прижимаясь лопатками к стене: от этого делалось спокойнее. – День, я не командор войны, и тем паче не непонятное нечто вроде Норда. Я обычный нормальный человек, и я не хочу ни во что ввязываться. Не думаю, что Ливали настолько дурна и упряма, что сунется в Антинель в третий раз…

– Конечно, нет, – Дьен повёл плечами. – Элен мыслит, как стратег, создавая многоходовки. Если у неё не сработала наглость и открытость, а потом провалилась хитрость и обман, она возьмёт силой. Я подозреваю, что вот-вот может начаться оккупация здания. Часть её офицеров Рейнборн и ла Пьерр уже ликвидировали, часть сейчас ушла сама. Но это не бегство, это отступление и перегруппировка.

– Тем более мне нужно оставаться здесь и защищать Антинель, – я сглотнул, вспомнив, как висела на волоске моя драгоценная жизнь. – А вы с Полем поможете Норду. Нельзя оставлять дыры…

– Хм, ну… может, вы и правы, – Садерьер почесал мизинцем тоненькие усики. – Просто ставить на Бониту я бы не рискнул. Он самое уязвимое и слабое звено в той цепи, что я хочу накинуть на Элен.

– А ты его разозли как следует. Вот что-что, а выбешивать людей ты умеешь мастерски, – коварно предложил я не без ехидцы. Дьен посмотрел на меня с отвращением, но нашёл силы смолчать.

Мы помолчали; ветер тёк по руслам коридоров, еле заметно касаясь одежды и щёк.

– Хорошо. Оставайтесь здесь, – в конце концов, медленно произнёс Садерьер, глядя куда-то сам в себя. – Положусь на то, что Норд знал, что делал, отдавая вам власть над этим зданием. Я поеду в Некоуз один. Если всё сложится удачно – для вас я вернусь уже завтра к закату. Если нет… я вообще никогда не вернусь. Удачи вам, Сао. Будьте достойны называться директором Антинеля.

Мы пожали друг другу руки. Дьен ушёл, не оглядываясь, а я опять потёрся спиной о стену и еле слышно прошептал, закрыв глаза и улыбаясь углом рта:

– Слышал, Антинель? Я должен быть тебя достоин…

...Если вам кто-то скажет, что это замечательно и восхитительно – быть директором Антинеля – не верьте этому чудовищу, и бегите от него со всех ног, не разбирая направления и не слыша крики «Стой, одумайся!» из-за спины. А если уж стали… привыкайте видеть мир таким, какой он есть.

====== 37. Встреча на Эльбе ======

«Варкалось», – подумал Камилло, глядя на небо, которое заволакивало мутной плёнкой непогоды. Клонящееся к закату солнце светило вполнакала, словно лестничная лампочка, и казалось каким-то больным. Потом Диксон посмотрел на Поля, который плёлся рядом, руки в карманы, и продолжил: «Хливкие шорьки пырялись про наве. Чёрт, Кэрролл гений, это ж прямо про нас с Бонитой написано. О, бойся Бармаглота, сын и всё такое прочее. Боимся... куда деваться...».

Он поколупал ногтём кулёк с семенами кровежорок, буквально жгущий ему карман, и тихо вздохнул. Похожие на двух умирающих бабочек-ночниц, они с Полем еле шли по узкому разбитому тротуару меж застывающими к сумеркам лужами – в них плавал колотый лёд и тускло блестело битое стекло от лампочек. Преддверья Кирпичного были пусты – старые деревянные бараки мёртво пялились на Камилло провалами пустых окон и подъездов с сорванными с петель дверьми. На старом фонарном столбе, густо поросшем волчаткой, сидела серая птица, то и дело тоскливо кричавшая в сторону исчезающего за рванью облаков солнца.

– Кыш, плакальщица, – неожиданно окрысился на пичугу Бонита и швырнул в неё обломком кирпича. Птица издала пронзительный вопль, в котором слились мяуканье кошки, плач младенца и гудок заблудившегося в тумане корабля, и странным нырком сорвалась с верхушки столба, пропав за поросшими мхом крышами домов. Поль сердито плюнул и защёлкал пальцами, отгоняя беду.

– Зараза, это кричайка, – объяснил он порядком озадаченному Диксону. – Вообще, она ночная птица, но иногда выползает и днём, вот как сейчас, если свет слабый. Сидит и орёт на солнце, чтобы поскорее исчезло. Если встретил кричайку днём – по тебе плакать будут... Плохая примета, знаешь ли. В неё даже ведьмы верят.

– Поль, а что ты вообще думаешь о... – Камилло куснул нижнюю губу, подбирая правильное слово, но не успел: Поль круто развернулся к нему, глубоко сунув руки в карманы пальто, и зло прошипел:

– Заткнись, слышишь? Моя ненависть и так еле тлеет, потому что её душит сладкая память, Камилло, слышишь, и этот аромат ландышей, и моя собственная совесть! Потому что это я бросил Элен и сбежал из Некоуза, и мне по-хорошему нужно просить у неё прощения, а не идти... убивать...

– Ну, мне у белобрысой сучки просить прощения не за что, – Диксон сам удивился, как сладко и ядовито зазвучал его голос, когда он пожал плечами и повернулся к Боните спиной. – Можешь развешивать сопли по заборам и решать свои какие-то нравственные дилеммы, а я уже всё решил...

Камилло помолчал чуток, но не удержался и ехидно заметил:

– И кстати, поутру ты не так сильно походил на манный кисель, как сейчас...

– А ты из милой тряпичной куклы превратился за день в ангела мщения, ага, – парировал Поль, впрочем, как-то вяло. Передёрнувшись, он продолжил свой путь по разбитому тротуару, пиная носком ботинка железную пробку. Камилло, встопорщив усы, вышагивал следом за ним и чутко прислушивался к тому, что творилось у него внутри. Там летал поистине Эдгаровский маятник – взмах, ещё взмах, и Камилло теперь отчётливо понимал, с каким ощущением жил всё это время Рыжик. Попробуй, останови и выбери сторону...

– Улица Светлая, дом десять, – глухо сказал вдруг Бонита себе под нос. – Это адрес интерната. Я его по радио слышал. А здесь пятьдесят восьмой дом... здесь уже живут... и нам осталось пройти несколько перекрёстков. Пройти, никуда не свернув.

– Так близко, – у Камилло вдруг перехватило горло. Он безмысленно уставился на пятьдесят восьмой дом – панельную пятиэтажку, довольно обшарпанную, но со шторками и цветами на высоких окнах. Над подъездом уже горел яркий, белый ртутный фонарь, довольно неуместный в остывающих красках заката, и на асфальте перекрещивались сразу две тени Диксона – словно косой крестик. Словно что-то зачеркнули. Или кого-то... Чтобы не думать, Диксон фальшиво засвистел сквозь зубы подхваченную как-то у Рыжика песенку: «Тин сальенте элли мье...» – и ускорил шаг.

Вперёд он смотреть не хотел, но всё же подсматривал из-под края шляпы – там, вдалеке, через несколько кварталов, радостно и жизнеутверждающе белели чистенькие, аккуратные корпуса интерната. Только у Диксона эта стерильная белизна ассоциировалась лишь со смертью, а не с кусочками сахара, полянкой ландышей или стаей голубей, как это задумывалось Элен Ливали при выборе краски.

– Там церемония уже наверняка началась, – совершенно не к месту высказался Бонита, догоняя Диксона и тряся кудрями, словно отчаянно пытаясь выкинуть из головы какие-то мысли. – Майло остался на Озёрах; очень надеюсь, что он не наделает там глупостей, как его непутёвый возможно папаша... И что он не бросится следом... Кстати, а ты не думал, что Рыжик поедет тебя искать и потеряется?