Чтение онлайн

Норочка всецело погрузилась в Сенсеро. Там было ничего себе, светло, но неуютно. Слишком много знаний и слишком мало опыта. Господи, да конечно же, она виновата перед ним, виновата. Она по рассеянности не сказала ему вчера, где и как они смогут сегодня поговорить подробно о Кремере, вот сейчас закончится этот разговор, и они усядутся в уголочке и поговорят. Этот каталог дает полное представление, она все ему сейчас расскажет…

Он не понимает про аукцион? Она, конечно, виновата, что ничего ему не объяснила, да она и сама ничего не знала про аукцион. Как ему быть? Ну, конечно же, проводить, Кремер будет рад, он любит благотворительность.

Нора скользила по поверхности смыслов, она ничего не соображала после ужасного ночного жара, она выхватывала слова за их тоненькие хвостики, приправляла извинениями и почти бессознательно отпускала назад, в водоворот дискуссии. Она не видела Павла и Риточку, не чувствовала никакого объема событий, все для нее сделалось плоским и картонным, невесомым и ничего не значащим.

Надо этому сероглазому профессору рассказать про Кремера, ну вот, наконец-то Риточка с Павлом куда-то засобирались, она кивает им головой, они оба смотрят на нее и улыбаются, такие похожие друг на друга и такие непохожие на нее.

Кто они вообще такие? – чуть было не вскрикнула Норочка. – Какие-то чудные незнакомцы, но приятные с виду, она тоже им улыбается. Идите, идите, я вас догоню, – почти что автоматически говорит Нора, даже отчего-то машет им рукой…

Риточка говорит, что Нора странная. Риточка с полуулыбкой предполагает, что Нора чем-то радует себя – может быть, кокаинчиком, ты не думал об этом, а, Павел?

Они обсуждают аукцион, сначала за обедом за белой скатертью, за протертым тыквенным супом и глотком первосортного белого вина из запотевшего бокала.

Они обсуждают аукцион в его совершенном авто, на заднем сидении, он просовывает ей руку под юбку, и она хохочет от этого, как колокольчик, в который звонит умелый звонарь.

Они обсуждают это с Андрюшечкой уже в другом кафе, за ароматным кофе с прекрасным малиновым сорбе и дорогой сигарой. Такая сигара скорее под стать Баржесу, а она в руке у Андрюшечки, как эстафетная палочка. Но сможет ли Андрюшечка дотянуться до Баржеса, если он уже дотянулся до его сигары?

Эта гадина никогда не видела меня в упор, – подытоживает Павел какие-то свои внутренние мысли, как только раздобревший от десертов Андрюшечка откланялся и уперся восвояси. – Она никчемная тварь, я ненавижу ее.

Павел петушился.

Она была ему просто не нужна, а он ей что-то доказывал. Ей и себе, разжигая в себе искусственную ярость, такую же декоративную, как огонь в электрическом камине.

Она была обыкновенным нулем, а он пытался пририсовать ей единицу.

Она игнорировала его, не видела, проходила насквозь взглядом и телом, он пытался сделаться заметным, а выходило – пошлым.

Эта свежая Магаритка вообще понимает, как жена обидела его, веселого открытого паренька с серыми глазами и высоким красивым мраморным лбом?

Вы спрашиваете меня о Кремере? – Нора выпрямила спину, села на краешек стула и глубоко затянулась. – Что ж… Я отвечу вам. Он очень посредственный художник…

Идальго почувствовал щекотание в глазах и носе. Он почувствовал, что щеки его горят огнем, а с ладоней рекой течет пот.

Что вы имеете в виду? – дрогнувшим голосом переспросил он. – Мы считаем, что он великий мастер…

А зачем вы так считаете? – беспощадно спросила Нора. – Вам не хватает великих мастеров? Или придумывать мастеров себе и людям для забавы – ваша профессия? Разве вы не видите, что все, что он делает – стилистическая болтовня, списанная без разбора у многих больших мастеров одновременно, что это треш господний, передранные контрольные по чистописанию? У вас в школе были контрольные?

С Норой иногда такое случалось.

Никогда дома, никогда с Павлом.

Только там и тогда, когда предмет разговора был для нее всерьез важен.

Обстоятельства внезапно переставали для нее существовать, она неслась, не разбирая пути, к какой-то точке на горизонте, с какому-то невидимому свечению, которое притягивало ее и манило, вселяло в нее одержимость искренностью, такой не свойственной ей обычно, так презираемой ею в других людях.

Не сердитесь, на меня, Сенсеро, – проговорила Нора, привычно давясь табачным дымом, – кажется, я очень больна. Извините, я не это хотела сказать. Посмотрите сюда или сюда. – Нора открыла каталог. – Вы же умница, вот скажите мне, чей это на самом деле портрет? Правильно, Караваджо! А этот натюрморт? И опять правильно – Моне.

Но копирование – привычка истинного мастера, – неизвестно почему проговорил Идальго. – Вы не думали, что пересказать важнее, чем рассказать, переписать важнее, чем написать впервые? Мир держится на мастерах, а не на выскочках!

Что вы сказали? – переспросила Нора. – На выставках?

Я ничего не говорил, – смутился профессор, – я слушал вас совершенно молча, я не говорил ни слова уже целый час. Так вы, коллега, считаете Кремера посредственностью? А как же тогда вы пишете в каталоге, что он величайший…

Кто сказал, что Кремер посредственность? – очнулась Нора. – Не шутите так зло… Кремер – прекрасный художник, да еще и мой давний друг! Давайте посмотрим повнимательней каталог, ну, что скажете?

Я ничего не понимаю, – почти что взвыл Сенсеро, – кто-нибудь может мне хоть что-нибудь объяснить???

Павел и Нора жили, не соприкасаясь, не говоря друг другу ни слова вот уже несколько недель, а может быть – и всю жизнь до этого.

Кремер прилетел напомаженный, в кофте грубой вязки и дурацком беретом поперек крупной головы. Нина плыла за ним, как каравелла, плескалась в тени его славы, монументальничала в разговорах с подругами, всем своим видом показывая, что находится в услужении божеству.

Анюту все, не сговариваясь, решили в Москву не брать, будет не до нее, и нечего лишний раз ей это демонстрировать. Впрочем, она была только рада остаться в огромной кремеровской квартире под присмотром нелепой румынки – их домработницы, страдающей от взаимной, но бесконечно грубой любви армянского гастарбайтера, у которого на родине была и жена, и дети, и любовницы, и родители, и родители жены, и не было только для нее одной никакого места. Анюта аккуратно воровала у нее контрацептивы и использовала их по назначению на вечеринках в ночных клубах, где в промежутках покуривала травку и танцевала выученный в лицее рок-н-ролл.