Чтение онлайн

— Дом возле Йонсватнета. Сколько до него идти от дороги по глубокому снегу?

— Две-три минуты, — ответил я.

— А от дома дорога видна?

У меня перед глазами возник освещенный полицейским прожектором белый прямоугольник на фоне ночного неба.

— Да, — подтвердил я.

— В доме было темно, когда ты парковался?

— Да. Мы бы увидели свет в окнах. А так все было черным-черно.

— Ты долго возился, когда Марио ушел?

— Три-четыре минуты.

— И все это время у тебя в машине горел свет?

— Да.

— Иными словами, вор, которому вряд ли хотелось, чтобы его застали, не мог не увидеть машину?

— Конечно, ты прав.

— Значит, он имел достаточно времени, чтобы смыться. И ему вовсе не было нужды ждать, чтобы проломить свидетелю голову?

— Если он действительно нас обнаружил, то не было.

— Ведь совсем немного времени надо, чтобы выбежать из дома, вскочить на лыжи и скрыться в лесу. В худшем — для него — случае вы с Марио увидели бы какое-то неясное пятно среди деревьев, но, разумеется, никак не смогли бы его опознать впоследствии.

— Конечно, ты прав.

Педер сел, потянулся за пачкой «Принца» и спичками, вставил в рот сигарету, вынул спичку, закурил. И все это проделал одной рукой. Потом он сказал:

— Убийца, видимо, находился в темном доме, наверняка видел машину и наблюдал, как Марио идет по снежной целине. Должно быть, он ждал. С умыслом.

Я знал, что всего моего запаса дров не хватит, чтобы согреть меня.

— Шел бы ты со своими версиями в полицию, — сказал я. — К Морюду. Я больше и слышать об этом ничего не хочу.

Зазвонил телефон. Это оказался Ронни Хюсбю.

— Здорово, орел! — весело сказал он. — Так ты, значит, говоришь, случайно ко мне заглянул в ту субботу. И вконец перепуганный Мюрму мне тоже случайно позвонил в понедельник? Ты можешь себе представить, о чем он хотел со мной поговорить?

— Могу, — ответил я.

— Он заявил, что его достали один смуглокожий тип, говорящий на чистейшем трённелагском диалекте, и еще брат той, что сидит в тюрьме за убийство собственного мужа. Якобы эти двое в компании с одним блондинистым ловкачом, который сам входит в «Филконтакт», и, возможно, еще одним мерзким субъектом по имени Ларе Рённинг, плетут заговор. С целью погубить все филиппинско-норвежские клубы знакомств, и прежде всего «Филконтакт» и самого Мюрму.

— Вон оно что, — сказал я.

— Мюрму предупредил, чтобы мы с Алис ни в коем случае не входили во взаимодействие с этими деятелями, ибо ими движут идеи коммунизма, Женского фронта и сам дьявол.

— Вот в этом он прав, — согласился я. — В особенности насчет последнего.

— Я читал в газетах о том, что случилось с этим Марио Донаско, — сказал Ронни. Голос его посерьезнел. — Жуткая история.

— Да.

— Я тебе звоню, потому что тут кое-что намечается, — продолжал Ронни. — Вчера я снова говорил с Мюрму по телефону. Сперва он, как попугай, повторил всю эту бодягу из субботних и сегодняшних газет.

— Я в последнее время газет не читаю.

— А надо бы. Уж больно интересная дискуссия завязалась. Ну ладно. В общем, он меня для начала снабдил информацией, дескать, какие ужасные типы давали интервью и облили грязью все браки между норвежцами и филиппинками, заключенные через «Филконтакт», а потом наконец перешел к сути дела. А она в том, что через два дня, в четверг вечером, в городе пройдет встреча с одной филиппинкой из какой-то католической благотворительной организации в Маниле. Мюрму пронюхал, что команда из «Дагсревюэн» [22] приедет снимать сюжет, вот у него и появилась мысль воспользоваться этим прекрасным случаем и публично объяснить свою точку зрения. Или, может, наоборот, ребята из «Дагсревюэн» пронюхали, что Мюрму хочет выступить на этой встрече, и поэтому приедут. А может, верно и то и другое.

— Возможно.

— Я думал, тебя эта встреча заинтересует, — сказал Ронни.

— Я теперь человек вне общества, — ответил я. — И никаких интересов у меня больше нет.

— Ну и глупо, — возразил Ронни. — Каждый должен в жизни чем-нибудь интересоваться. Так говорил мне один юнга на камбузе когда-то давно, много лет назад. Да, и еще одно, — вспомнил Ронни, прежде чем положить трубку. — Скажи своим друзьям, чтобы они выбирали выражения. Вряд ли кому охота читать в газете, что его жена потаскуха и куплена через какой-то секс-клуб.

— Правда ли, что в газетах написано, будто все женщины из «Филконтакта» потаскухи и куплены через секс-клубы? — спросил я, сперва изложив суть разговора.

— Мюрму в сегодняшней «Адрессе» пишет, что это утверждают противники «Филконтакта», — объяснил Педер. — И одновременно сам пускается в инсинуации и заявляет, что Бренда Сёренсен в прошлом проститутка. «Позволю себе спросить господина Сёренсена, где, когда и каким образом он встретил свою будущую жену?»— вот что пишет Мюрму, а контекст не оставляет сомнений, каков, по его мнению, должен быть ответ.

В браслете Леонарды обозначилась вмятина.

— Две столичные газеты чуть пересолили, — продолжал Педер. — Вообще, в последние дни было полно статей на эту тему. Попадались и такие заголовки, как «Секс-поездки» и «Торговля живым товаром». Но в той статье в местной газете, с которой кампания началась, не было формулировок, позволяющих сделать такие выводы. Любому нормальному читателю ясно, что авторы вовсе не хотели опорочить филиппинок, живущих в Норвегии.

— А Ронни иного мнения, — сказал я.

Раздался звонок в дверь.

Это оказался Аксель Брехейм.

Возможно, атмосфера несколько помрачнела из-за прихода полицейского, но, может быть, на нее повлияла общая обстановка в Тронхейме, да и во всем мире.

Педер открыл еще одну пачку сигарет и сидел, будто охваченный глубокими и тяжкими мыслями.

На золотом браслете Леонарды появились две новые вмятины.

Меня самого удивляло, как это Акселю Брехейму удалось прослужить в полиции более двадцати лет. В нем не было ничего от образа типичного следователя, который я для себя создал за все эти годы. Даже самых общих черт, присущих людям этой профессии, невозможно отыскать в этом смущенном, печальном человеке, забившемся в самый угол дивана в попытке избежать какого бы то ни было физического контакта с Леонардой.

Он походил на нервничающего пса.

И как пес принимается грызть свою игрушечную кость, чтобы скрыть нервозность, так и Аксель Брехейм взял все еще валявшийся посреди стола листок бумаги.

— Что здесь написано? — спросил он Леонарду по-норвежски.

— «Safe», — ответила она по-английски. — Это такой металлический ящик для хранения ценных вещей.

— Я имею в виду другое слово. «Intsik».

Он тоже заговорил по-английски. У него оказался сильный норвежский акцент, но с лексикой и грамматикой все было в порядке.