Чтение онлайн

То самое «Чернолесье», которое из готских легенд под названием Мирквуда (в различных вариантах написания) попало в «Старшую Эдду», а оттуда расползлось по сагам и сказкам чуть ли не всей Европы. А в итоге всплыло в творчестве Толкиена, в виде Лихолесья, где пауки заматывают деликатесных гномов в паутину для длительного хранения. Ото воно и есть, между прочим, той самый Мирквуд. Это единственная локация из саги Колец, чей географический прототип совершенно точно определен и подтвержден документально.

Лес, конечно, поменьше стал, и пауков нет, но волшебное болото все так же находится в его центре, а вместо пауков с выпученными глазами по его берегам теперь ползают ученые ботаники.

Так что предлагаю рассмотреть варианты Мирквудской области. А в областном центре, Дол-Гулдуре, обязательно должны быть площадь Трандуила, проспект Леголаса и улица Двенадцати эреборских гномиссаров. И никаких при этом большевиков. Предполагаемая карта бывшей Кировоградской области приводится в конце лекции.

***

Чувствую, шо жители Херсона задумчиво потянулись за книжками про Конана-киммерийца…

Сегодня у кафедры получился ноучный выходной, потому шо день пришлось посвятить такой стороне жизни как кныжковыдавныцтво, а для этого посетить киевский Книжный Арсенал.

Украинское слово «кныжковыдавныцтво» тоже больше соответствует правде жизни, чем «книгоиздательство», как и в случае «законодательства» и «законодавства» — так как книжку надо не столько издавать, сколько выдавливать. Ты ее давишь, а она не лезет. И если кто-то думает шо написать книжку — это именно и значит, что ее надо просто ее написать — то он ошибается, наляцкать на клавиатуре это примерно 15 % всего дела. Дальше начинается именно то страдание, за которое писатели, вместе с собаками, попадают прямо в рай по радуге.

(Вымушеная упдата: друззя, не пишите больше в личку про "книговидавство", потомушо это у нормальных людей бывает такое видавство, а у ноук — кныжко-выдавныцтво, и никак иначе, на то они и ноуки, а не науки. А если вы еще пойдете мисспеллинги по заголовкам статей считать, доказывать шо не "национанизм" и "ойкономика", а "национализм" и "экономика" то это еще на одну кныжку комментариев наберется, и я тада вообще не понимию — шо вы вообще на этой катедре делаете?)

Это нелегко даже в счастливом случае кафедры, когда нам со всех сторон помогают добрые, злые, умные и веселые люди. Трудно представить, что испытывают пысьменныки, которым помогать никто не хочет. Как это нам так фартануло? В тренд шоли попали? Тогда, Боже, храни Путина (но недолго, только до июня, потом придави его как гниду, когда он станет ненужным для ноук и мировой литературы).

Короче, будущим юным писателям сообщаю — у нормального писателя должны быть такие знакомые: директор и главный редактор издательства (по одной штуке), один директор направления в издательстве, минимум один главный художник и еще три не главных художника, а еще нужен корректор и редактор.

Это для начала, типа набора "Юный химик", из которого философский камень не добудешь, но хату уже подпалить можно. Потом все эти люди приведут других недостающих людей, названия профессий которых вы даже не запомните, и тем более не поймете их смысла, но без них книжки не будет.

Если у вас всего этого нет — не расстраивайтесь и не загоняйтесь в комплексы. Быть блогером, который, ставит, запятые, там, где, хочет, и думает что «кегль» это самец кегли из боулинга — тоже хорошо и престижно.

***

Общаться с издателями это трудно. Потому что даже закаленному жизнью пану профессору моторошно обсуждать с изящной, красивой и ухоженной бизнес-леди важные литературные вопросы, типа — стоит ли оставить слово «Хуйло» по всему тексту или лучше заменить на нейтральное «Пуйло», и почему для концепта кныжки очень важно писать именно «ватный пидарас», а не «ватный педераст».

Через пять минут такого общения чувствуешь себя гнусным эксгибиционистом в гимназии имени св. Евфросинии. Изысканная издательница вежливо кивает головой и уточняет детали, мы приходим к общему выводу что слово «Пиздец» надо оставить с большой буквы в авторских местах, а «гавно» везде исправить на литературное «говно», невзирая на селянскую стилизацию текстов кафедры и поселковое «шоканье».

Присутствующий при этом разговоре товарищ старается делать вид, шо у него шото в кофе утонуло.

Бо такие переговоры, если их снять на видео, имеют реально какой-то потусторонний отблеск, куда там твой Тарантино с его серебристыми диалогами. "А пиздец? — Пиздец оставляем. А хуй оставляем? — В этом месте или вообще?". Зазеркалье какое-то, вот до чего может довести любовь к книжкам.

Разговоры завершены, ты встаешь, красный и потный, понимаешь шо за базар надо платить — и вот он, час расплаты. Ты только шо сказал слово «хуй» в присутствии очень приличной и симпатичной дамы на деловой встрече рекордное количество раз в жизни. Левел ап. Если бы я был Буратина, а не Чипаллина, я бы на месте отломил себе нос, и закололся бы этим носом прямо в сердце.

Но надо жить дальше.

***

Потому шо ужас продолжается, потом тебя ведут знакомиться с руководителем детской линии издательства, которая оказывается читательницей и почитательницей нашей кафедры. Она очень рада видеть жывого Чиполлину, потыкать его пальцем, убедиться шо он не вымысел, а потом робко интересуется — не будет ли новая книжка, следующая за гримуаром, детской адаптацией материалов ноучного журнала? Потому шо оно все правильно, конечно, но… как-то страшновато. Дети — они же маленькие, их жалко. Нельзя им в самом начале жизни полноцветных кацапов показувать. Бо ще двоешниками вырастут, насмотревшись.

Я ее успокаиваю, говорю, что цензурных детских слов «дурак» и «попа» совершенно недостаточно, чтобы описать в полном масштабе творящееся непотребство. Поэтому политики не будет, а будет аполитичная детская сказка. И никаких кацапов. Как я всегда и мечтал.

Мы начинаем обсуждать материал, я вкратце пересказываю синопсис — где, кто, кого и за что съел, увлекаюсь, начинаю махать руками и сочинять на ходу, брехать шо пионервожатый в палате перед отбоем. Вокруг нас собираются посетители выставки, кто-то уже конспектирует. Когда я замолкаю, чтобы перевести дух, чьи-то дети начинают дергать меня за рукав и спрашивать: «Дядя, а что было потом?» А потом — пусть папа тебе книжку купит — надменно отвечает жадный профессор. — Осенью. Это книжная выставка, в конце концов, а не ТЮЗ!

В общем, если директор крупнейшего издательства, наслушавшись таких сказок, прямо и без околичностей спрашивает у автора: «Шо вы там курите вообще?» — становится понятно, шо политика — то все фигня, вся сила в сказках.

«А сколько это по объему текста будет?» — спрашивает детская руководительница направления. Я показываю на пальцах примерно пятьдесят грамм в пластиковом стаканчике, потом, подумав, уменьшаю до тридцати. Вспоминаю последнюю детскую книгу, которую видел в детстве, и уверенно заявляю: «Ну, как «Волшебник изумрудного острова».