Чтение онлайн

***

— Салям алейкум, — весело сказал эмир, потыкав резной тростью из слоновой кости в ворох одеял. — Доброе утро, Ходжа. Хотя у остальных правоверных уже время послеобеденного намаза. Вставайте, почтеннейший. Время настало, и от они — мы!

Из кучи тряпья послышался звук, средний между «ы» и «э», а затем появилась всклокоченная голова Ходжи Насреддина. Столп мудрости безуспешно пытался утвердиться и разлепить глаза.

— Воды-ы-ы… Умоля-я-яю… Где я?…

Эмир щелкнул пальцами, и два мускулистых гуляма обрушили на самую мудрую голову Востока водопад из гигантского медного таза с орнаментом «виноград и павлин».

— В Бухаре, — учтиво ответил эмир, выполнив пожелания Хожи в предложенном им порядке. — На постоялом дворе Али ибн-Бубейи. Отдыхаешь после вчерашней лекции в женском медресе. И страдаешь от невоздержанности. Ц-ц-ц… — эмир укоризненно покачал головой, — А ведь положил в мудрости своей Аллах через своего Пророка, мир ему, запрет на вино — ибо с первой каплей вина в человека входит шайтан!

— Я первую каплю из чаши всегда выливаю на землю, — хмуро ответил мокрый Ходжа, садясь на край лежанки и безуспешно пытаясь попасть ногами в туфли без задников и с загнутыми носками, — Так что никакие шайтаны в меня не входят. Чем обязан, владыка?

— Сущей мелочью! — лучезарно улыбнулся эмир и щелкнул пальцами. К нему тут же подбежал сухонький седой алим со свитком. — Простая формальность. Читай, старик.

— «В присутствии свидетелей, достойных уважения и доверия», — заблажил алим, — «Чьи имена перечислены в конце записи, поспорил Ходжа Насреддин с эмиром бухарским, что научит своего ишака богословию так, что ишак будет знать его не хуже самого эмира. На это нужен кошелёк золота и двадцать лет времени… составлено двадцатого дня месяца мухаррама, года Хиджры шестьсот шестидесятого»

— Чо? — тупо спросил Ходжа, — Какого ишака? Какого года?

— Шестьсот шестидесятого года, — терпеливо ответил эмир. — Твоего ишака. А сегодня у нас… э-э-э… двадцатое мухаррама шестьсот восьмидесятого. И ты притащился в этот благословенный день в мою Бухару. Я, конечно, не настолько мудр, как ты — но предполагаю одно из двух. Или твой ишак таки научился говорить, или ты вконец охуел, Ходжа, и берега напрочь потерял.

Гулямы хихикнули, ибо вопрос был воистину риторическим, не предполагающим ответа — Ходжа Насреддин, внимая эмиру, являл собой истинный памятник охуению, достойный изваяния. Увы, запретного для правоверных со времен Джахилийи.

— Итак, — продолжил эмир, — Ты жив, я жив тоже здравствую и процветаю (эмир огладил массивное пузо, обернутое двенадцатью слоями шелка), перейдем же к ишакам и богословию.

— Ишак! Ишак умер! — истерически взвизгнул Ходжа. — Ах, какой был умница, уже почти научился писать! Но злая судьба…

— Жив твой ишак! — широко улыбнулся эмир. Ты просто его из залога в багдадской бане четыре года назад не забрал. Ребята из моей спецслужбы, ка-гэ-бе — «Кадийят Гулямов Бухары» — проследили и выручили твоего ишачка. Так что вся компания в сборе. И ты, и твой ишак, и, конечно же, «и шах».

Последние слова эмир сказал совсем-совсем нехорошим тоном и без улыбки.

Ходжа быстро стрельнул глазами по сторонам В дверях обманчиво-расслабленно стояли два гуляма-спецназовца из элитной сотни «Асуд», старичок-алим незаметно сунул руку за отворот халата и чем-то там тихо щелкнул, а в единственном окне хана маячили обмотанные бархатом островерхие шлемы внутряков-назиров. «Режу я ему яйца», — доносился со двора сиплый голос Абу-Кудаха, эмирского палача, именуемого в народе Яйцерезом: «За самые жильные корни его орехи из живота тяну, а он все стихи возлюбленной пишет… Вот же похотливый четырнадцатилетний шайтан! Тьфу!»

Пиздец был отчетливо написан на судьбе арабской вязью, и ноги ходжи сами собой попали в туфли с загнутыми носками.

— Понимаешь, Ходжа, — проникновенно сказал эмир Бухары, и вот так, запросто, присел на лежанку рядом с Насреддином, обняв его за плечи, — Дело же не в деньгах. Что мне тот кошель с золотом? Чаевые, такси. Хорошо же сидели — одалиски, хашиш, караоке, ребята из Аль-Бану… Ты взялся учить осла богословию. Помнишь, как я смешно скаламбурил — «бого-ословию»? Все посмеялись, кроме тебя, кстати. И все были довольны, мое Величество тоже. И что? Через две недели я узнаю, что во всех харчевнях и хамамах рассказывают, как остроумно Ходжа Насреддин наебал самого эмира Бухары, дескать, тот помрет раньше, чем придет время расчета по контракту.

Ходжа недвижимо обтекал водой с бороды.

— Я никогда не был против острых шуток со властью. Они привлекают к ней внимание, и в какой-то степени очеловечивают власть. Знаешь, я ведь недоимку по налогам с феллахов беру глазами. В прямом смысле. Серьезно, сначала коллектор вынимает один глаз, а через год — второй. Видел когда-нибудь блюдо человеческих глаз? А целый мешок? А руку туда засовывал? Как будто в мешок с чищеными устрицами залез, они круглые и скользкие, только запах другой — мясом пахнет, а не морем. Ты что, реально считаешь, что цена нашего спора — паршивый кошель золота?

Ходжа с хрипом и перегаром выдохнул.

— Это ты у меня шут, или я у тебя шут? Если я у тебя шут — то зачем ты брал плату? Если ты у меня шут — почему смеются надо мной? Идем, мудрец. Твой ослик ждет нас в стойле под гостеприимным кровом досточтимого ибн-Бубейи. Если твой осел не ответит мне на вопрос об ангсте и Большом Взрыве, мы напишем еще одну басню о твоих похождениях. Знаешь, ради такого случая Абу-Кудах Яйцерез даже помылся и выкрасил бороду хной — первый раз за двадцать лет.

— Воды, — сказал пересохшими губами, запутавшимися в мокрой бороде, Ходжа.

Гулямы из спецназа с готовностью подняли тазик.

***

— И-а-а-а! — ответил осел, не вынимая морду из ясел, в которых хрумкал рубленой гулямскими ятаганами капустой.

— Вот! — торжествующе заорал Насреддин, путаясь в халате, — Видишь, я учил его языку франков, светлый эмир, а у них «Ja!» значит «Да!» Итак, мой осел дал ответ на третий вопрос: «Является ли страх смерти проявлением одухотворенности адама свыше Аллахом, или же имманентно присущ любому живому творению, но не может быть им выражен», — ишак ответил «Да!»

— Мы на богословском диспуте, или на «Камеди Вумен»? — снисходительно спросил эмир. — Ответы твоего осла столь же скудны, как перси Наденьки Сысоевой, а их ожидание так же продолжительно, как ее ноги, да нарастит ей Аллах одно и продлит другое. — Эмир сладко зажмурился, предаваясь воспоминаниям, но тут же взял себя в руки. — То есть, с твоей точки зрения, осел разбирается в теологии лучше меня, верно? Тогда твоя судьба становится непредсказуемой, как амплуа Наташи Медведевой.

Эмир опять сладко прижмурился.