Чтение онлайн

Вернувшаяся в доколлективизационную эпоху культура Восточной Европы воспринимала как реальность угрозу новой коллективизации, голода, возврата коммунистов к власти, депортаций, репрессий и прочих ужасов демонизированного СССР.

Впрочем, антикоммунизм восточноевропейской деревни в середине 1990-х годов легко сменился симпатиями к неокоммунистам или близким им популистам. Но к этому времени в городах уже устоялись элиты, ориентированные в основном на Запад.

Курс Восточной Европы на интеграцию в состав ЕС был гарантирован зависимостью от поддержки Запада, и национальные элиты нуждались в продолжении антикоммунистической консолидации своих народов на период адаптации к условиям вступления в ЕС и НАТО.

Восточная Европа второй половины 1990-х годов – это пространство диктатуры радикального национализма, социальных бедствий и вытеснения крестьянина и горожанина из небольшого городка в Западную Европу на заработки. Город сокрушил восточноевропейскую деревню, вытеснив избыточное население в пригороды Парижа и Лондона.

В этот сложный переходный период Восточная Европа пережила своего рода радикальную националистическую диктатуру, напоминающую диктатуры 1930-х годов. Могла меняться политическая окраска местных режимов: левые посткоммунисты сменяли правых консерваторов и наоборот, но общим оставалось главное: подавление постсоветских элит, особенно в силовых структурах, и крайне антикоммунистическая, антисоветская идеология.

Основным обоснованием такой крайности идеологии во всех странах был свой вариант голодомора. По сути, в 1990-х годах украинский голодомор был превращен в универсальную антисоветскую идеологию для всех посткоммунистических стран. Так, в Литве было введено уголовное наказание за отрицание геноцида литовцев при советской власти.

Именно этим путем идет после «оранжевой революции» и сама Украина. Вокруг голодомора было легко выстраивать общие ритуалы и пропагандистские слоганы периода ориентации на формирование союза во главе с националистической Польшей и Украиной.

Восточная Европа, нашедшая стержень в своих маленьких голодоморах и в большом украинском голодоморе, – это примерно 50 миллионов украинцев, 40 миллионов поляков, 20 миллионов румын, по 10 миллионов прибалтов, болгар, венгров, чехов. Это свыше 150 миллионов человек в странах, которые либо уже вошли в состав Европейского союза, либо находятся на пути к этому.

В европейский проект, в европейскую интеграцию вливаются громадные массы людей, которые сомневаются в моральности разгрома нацизма и правильности однозначного осуждения коллаборации, радикального национализма, антисемитизма, в правильности существующих после Нюрнберга оценок Второй мировой войны. В объединенную Европу вливается громадная масса чуждых ей по духу культур и идей.

Занятая интеграционным процессом и опасениями коллапса на востоке, Европа не заметила грандиозной пронацистской мутации европейской культуры в бывших социалистических странах. В тени антикоммунизма в Европу пришла консолидация культур антиевропейского толка, и эти культуры ныне обладают механизмом и институтами для влияния на ЕС, на саму европейскую идентичность.

Вскоре – возможно, уже после вероятной ратификации Лиссабонского договора – эти культуры получат механизм влияния на объединенную внешнюю политику ЕС. Идеология голодомора может трансформироваться из антикоммунистической в антироссийскую или антимусульманскую. Встает вопрос об угрозе потери всей европейской идентичностью своего универсального гуманистического характера.

Любая форма ревизии идеологического характера войны с нацизмом, любая форма отказа от денацификации, проведенной после падения Берлина, – это удар по базису, на котором стоит европейская цивилизация. Вся современная европейская система права, историческое самосознание современных европейцев основаны на сюжете разгрома нацизма. Со временем, когда уйдут еще несколько поколений, этот сюжет потускнеет, как потускнела тема отказа от работорговли, актуальная для Европы XIX столетия. И тогда борьба с расизмом и европейская универсальность будут переформулированы в иных образах. Но пока именно антинацизм является сюжетной скрепой, на которой покоится современная европейская идентичность. Именно через антинацизм являются европейскими культуры восточноевропейских народов, самостоятельно отказавшихся от коммунистической идеологии, переставшей их удовлетворять [60] .

Можно не принимать коммунизм, но надо помнить, что в государствах, где он ранее господствовал, он был преодолен самими народами, это означает, что внутри коммунистических обществ выросло новое понимание культуры и коммунизм этому помешать не смог – в отличие от обществ нацистских, которые пришлось сокрушать в самой тяжелой в истории человечества войне.

Без коммунизма, глубоко изменившегося в ходе Второй мировой войны, нельзя было сокрушить нацизм. Современная Европа – это продукт совместного творчества коммунистов и антикоммунистов на антинацистской основе. Забыть об этом – значит забыть о реальности, обезоружить себя в свете реальных слабостей европейской цивилизации, через которые вирус расизма в новой форме может вновь проникнуть в современное европейское общество.

Василь Седляр. А голод стонет на селе («Кобзарь»), 1931 год

Каких кризисов в ближайшем будущем мы можем ожидать от факта неденацифицированности Восточной Европы? Какие угрозы создает распространение в Восточной Европе ныне неденацифицированных культур?

Во-первых, вовлечение ЕС в конфликт восточноевропейского национализма с антинацистской традицией в Восточной Европе и России – именно в этот конфликт переходит традиционная русофобия восточноевропейского национализма. Современная российская идентичность неразделимо связана с антинацистской советской традицией, и конфликт восточноевропейского национализма с Россией, русскостью, антикоммунизм восточноевропейского национализма сопряжены с атакой на антинацистскую приверженность российской культуры. И напротив, современная Россия не может принять ни парадов ветеранов СС в Риге и Таллине, ни празднования восстания 22 июня 1941 года в Литве, ни культа УПА на Украине.

Основным разделителем между Восточной Европой и современной Россией является отнюдь не конфликт вокруг символов российскости: русский язык, память о Российской империи в символах и исторических трактовках, Русская православная церковь Московского патриархата – все это не очень актуальные и не слишком разделяющие Восточную Европу и Россию пункты. На деле современные Россию и Восточную Европу разделяет отношение к нацизму, коллаборантам, трактовка Второй мировой войны.

Восточноевропейский национализм ведет борьбу не с российским национализмом и не с Россией. Восточноевропейский национализм под видом борьбы с Россией за собственную идентичность, за дерусификацию и так далее борется на самом деле с антинацистской традицией. И во имя реабилитации коллаборантов и изменения моральной оценки Второй мировой войны вовлекает в столкновение с Россией и коммунистическим наследием в пользу реабилитации нацизма всю Европу.

Менее масштабный, но не менее глубокий идеологический конфликт существует на этой почве между восточноевропейским национализмом и Белоруссией. Государственная символика и государственная идеология Белоруссии базируются на апологетике антинацизма и антинацистского сопротивления белорусов в годы Второй мировой войны. День независимости Белоруссии – День освобождения Минска от нацистов Советской армией. Государственные флаг и герб – немного измененные, освобожденные от коммунистических символов герб и флаг БССР.

Основная разделительная линия в идеологии белорусского государства и националистической оппозиции, поддерживаемой «Западом» (в основном восточноевропейскими националистами), – в трактовке Второй мировой войны: местный национализм открыто оправдывает коллаборантов и на массовом уровне ассоциируется в Белоруссии именно с апологетикой коллаборации. Белорусский конфликт – именно идеологический, так как проблем с границами между Белоруссией и соседними странами почти нет.

Поддержка польским, литовским, латышским, украинским национализмами белорусской националистической оппозиции – это прежде всего поддержка силы, нацеленной на пронацистскую трансформацию белорусской национальной идентичности и государственной идеологии. Конфликт вокруг белорусской «диктатуры» – это прежде всего конфликт между пронацистским восточноевропейским национализмом и антинацистской белорусской государственной традицией и идеологией.