Чтение онлайн

Мировосприятие Бернарда Шоу было не религиозным, а этическим и философским.

Вместе с тем, он мог вообразить и религиозного персонажа, ведь, например, майор Барбара, в известной степени, религиозен, и Жанна д'Арк — безо всякого сомнения; и мы верим в них. Создать героя или героиню и праведными, и реальными — это чрезвычайно трудно. Но мне кажется, что Шоу было легко придумать их. У Бернарда Шоу, без сомнения, была великая душа, если, конечно, слова «великая душа» что-либо значат, скажу иначе: щедрая душа и необычайный творческий дар. Его творчество… оно поистине фантастично; вспомним «Назад к Мафусаилу»: всемирная история от изгнания из рая до возвращения к Богу; в метафизике его земляка Скотта Эриугены та же идея: всё возвращается к Богу. Эта мысль была свойственна также и Виктору Гюго. У него есть прекрасное стихотворение, оно называется «То, что произносят уста во тьме», и произносят уста во тьме вот что, — разумеется, с пышными метафорами, к которым мы уже привыкли и которые являются частью творчества Гюго, — так вот, уста во тьме создают новую космогонию: сотворение мира и возвращение к Богу. Возвращается к Богу также и демон, и различные чудовища; и все это Гюго живописует красочно, великолепными стихами. Все возвращается к Богу. В последнем действии пьесы «Назад к Мафусаилу» творение тоже возвращается к божеству, и мы можем только гадать: что же может случиться потом?

Мы с вами уже говорили о том, что ирландцы — люди критического склада ума, и, в частности, о том, что Шоу и Уайльд, находясь в Англии, позволяли себе критиковать ее.

Ирландия — поистине необыкновенная страна, бедный крохотный остров, и вместе с тем она дала миру столько гениев; и все они столь не похожи друг на друга; разве есть что-нибудь общего между Уильямом Батлером Йейтсом и Бернардом Шоу? Я бы сказал: совершенно ничего, кроме того, что оба они — гении; а Оскар Уайльд и Джордж Мур, или Свифт и Скотт Эриугена? Этот затерянный в океане островок дал миру столько гениев!

А герцог Веллингтон…

Конечно, не будем забывать и о герцоге Веллингтоне. Он был скептически настроен ко всему, что касалось войны, он возражал против того, чтобы была написана история битвы при Ватерлоо, его приводили в ужас воспоминания об этом сражении.

Однажды мы уже говорили о том, что Уайльд считал Бернарда Шоу совершенно бесстрастным человеком.

Нет, это не так.

И он верил, что именно поэтому творчество Шоу ему, Уайльду, совсем неинтересно.

Они были близкими друзьями. Шоу пытался защитить Уайльда, но он был одинок; все надеялись, что письмо в защиту Уайльда подпишет Сара Бернар, она была тогда в Лондоне, но она ответила, что она — иностранка и не может поставить свою подпись. И никто, в конце концов, не захотел подписать письмо. Было только два человека, готовых помочь Уайльду; один из них — второстепенный персонаж, Фрэнк Хэррис, а другой — Бернард Шоу. И кажется, больше никто.

Вы говорили, что у Шоу была страсть — страсть мыслить.

Да, в книге «Who is who» («Кто есть кто») на вопрос о любимом занятии в свободное время он отвечает: «мыслить».

Это уже веское доказательство. Но я бы сейчас хотел коснуться политических взглядов Бернарда Шоу; кажется, он был приверженцем социализма.

Он был одним из учредителей Фабианского общества. И он полагал, что революцию не следует подготавливать, он верил, что правительства уйдут в отставку сами, что в революции нет необходимости. Сейчас у нас тысяча девятьсот восемьдесят пятый год, и кажется, что никогда еще правительства не были столь беспомощны, как сейчас, и никогда они не были, скажем так, столь вездесущи, никогда не действовали столь угнетающе, столь бесцеремонно. Сейчас без правительства нельзя и шагу шагнуть. В девятнадцатом веке еще можно было верить, что правительства уже исчерпали свой силы; сейчас уже никто и не надеется на такую возможность.

Никто. И помимо всего прочего, Шоу верил в то, что революцию могут совершить богатые.

Да, да, он считал, что капитализм явил миру два зла, поскольку обрел бедняков на нищету, а богачей — на скуку. Из этих двух зол легче вытерпеть нищету, чем скуку. Поэтому богачи и могут совершить революцию. Что сегодня представляется едва ли возможным, не так ли? Сейчас всех обуяла алчность. Но, вероятно, несправедливо судить о странах по их правительствам. К примеру, мне кажется, что одно из главных зол нашего времени — это национализм; но ведь люди, кроме тех, кто разделяет националистические идеи, с большим или меньшим удовольствием читают книги иностранных авторов; нельзя все время жить за закрытыми дверями. Правда, правительства могут так жить. Их священный долг — настаивать на существовании границ. А люди не хотят знать о границах, тот фильм, что с успехом шел в Нью-Йорке, с не меньшим успехом пройдет и… и в Буэнос-Айресе, и в Лондоне, и, если не окажется запрещенным, в Москве. Мне кажется, что любое правительство, в сравнении со страной, которой оно правит, всегда живет в прошлом. Вот, на мой взгляд, классический пример; то, что мы называем нацизмом, было придумано еще Фихте и Карлейлем. Но в те времена не было никакой возможности совершить нацистский переворот; а в наше время его смогли совершить Гитлер и Муссолини; в известной мере, они представляют собой карикатуры на героев, явления которых ожидал Карлейль. Если мы задумаемся о политической истории, то поймем: все, что происходит сейчас, без сомнения, напоминает сны, которые уже почти никому не снятся; никому, кроме политиков. (Оба смеются.)

Мне хочется верить, Борхес, что напоминание о Бернарде Шоу было для вас благотворным, вдохновляющим. Мне очень по душе слова Шоу о том, что все свои фразы он услышал на улице, что он только записал то, что сказали другие.

— Да, но это — проявление его скромности. Любой из нас постоянно слышит на улице чрезвычайно любопытные фразы. Впрочем, мы с вами об этом уже говорили; а ум, красота и счастье встречаются не так уж редко, они ожидают нас повсюду. И надо быть готовым ощутить, воспринять их.

Освальдо Феррари: У меня была счастливая возможность прочитать книгу, выпущенную издательством «Сур», в которой, Борхес, собраны ваши заметки о кинофильмах, шедших в Буэнос-Айресе в 1931–1944 годах.

Хорхе Луис Борхес: Я написал чрезвычайно много подобных заметок, но составитель, с которым я не знаком, не перелистал подшивки двух журналов, одним из них руководил Карлос Вега, а другим — Зигфрид Радаэлли. Там я напечатал много заметок, а в журнале «Сур» я печатался только от случая к случаю. Не знаю почему, но переизданы были только те, что появились в журнале «Сур», а остальные были преданы забвению, которого они, конечно же, и заслуживают.

Но и эта книга уже служит доказательством тому, что вы имели весьма полное представление о кино того времени.

Я ходил в кинотеатры по меньшей мере два раза в неделю. Вспоминаю: когда появилось звуковое кино, все мы сожалели об этом, так как фильмы стали представлять собой разновидность оперы, и актеры — сейчас, к счастью, забытые — такие как Дженетт Макдональд и Морис Шевалье [189] — заняли место великих актеров великого немого. И мы все думали: как жаль, кино, достигшее совершенства благодаря Джозефу фон Штернбергу [190] , Штрохайму [191] , Кингу Видору [192] , это кино уходит, оно заменяется оперой. Да, было действительно жаль.

Обычно в одной заметке вы говорили сразу о нескольких фильмах. К примеру, о немецком фильме «Убийца Карамазов», об «Огнях большого города» Чаплина и о «Марокканцах» Штернберга.

Я не помню, но, наверное, так и было на самом деле. Я должен был заполнить в журнале некоторое количество страниц, а кроме того, эти свои заметки я писал буквально на следующий день после того, как посмотрел фильм, ведь человек, посмотревший фильм, ощущает желание поговорить о нем.

И проанализировать его.

Да, и я, пользуясь предоставленной мне возможностью, писал о фильмах, а до этого обсуждал их со своими друзьями. Не помню, что я тогда писал, сейчас, вероятно, я бы не согласился с теми или иными своими оценками. Ну, например, я написал нечто ужасное о великолепном фильме Орсона Уэллса [193] «Citizen Каnе» («Гражданин»). Почему я написал эту ругательную заметку — не знаю, из какого-то каприза; я пользовался полнейшей свободой, ведь в журнале «Сур» каждый мог писать все, что ему вздумается… конечно, Виктория Окампо была главной в журнале, но она доверяла авторам. И Хосе Бьянко [194] , и Карлос Рейлес [195] тоже предоставляли нам полнейшую свободу.