Чтение онлайн

Лоскутов вспомнил все, что с ним стряслось. "Если на самом деле я вытворял такое, то почему же меня не поймали?
– подумал Лоскутов.
– Почему я лежу на клумбе в садике дома под окнами моей спальни? Получается, я видел сон, в бреду выпрыгнул с балкона, - слава Богу, что всего-то второй этаж! Никакой взбесившейся тени не было?"

Но Лоскутову не хотелось докапываться - сон или явь были; ему важно было понять - чем он стал в эту ночь? Он хорошо осознавал, что изменился: в его сердце стало легко, печально и пустынно, как в осеннем голом лесу, такого он раньше не ощущал.

– Во мне умер бес?
– прошептал он.

Кто-то шел к Лоскутову. Ему было трудно приподнять голову, которая сильно болела. Но он все же увидел свою жену, которая шла к нему с сыновьями и соседями.

– Коля, мы тебя всю ночь искали!
– трясла жена мужа за плечи. Балконная дверь была закрыта, и я думала, что ты как-то проскользнул через входную... Господи, как ты на такое решился - хотеллишить себя жизни?!

Она заплакала. Лоскутов слабо улыбался и хотел поднять руку, чтобы погрозить Петру, который тайком покрутил для Миши возле своего виска пальцем и махнул рукой в сторону отца. Но Лоскутов был так слаб, что не мог даже пошевелить пальцами. Он мог только улыбаться.

НАСЛЕДНИК

Как порой хочется что-то изменить в своей жизни! Оглянешься вокруг: с кого взять бы пример - и уныло опустишь глаза. Но неожиданно память сердца приходит на подмогу: мне часто вспоминается дедушка - отец моего отца. По материнской линии, к слову, я своих предков совсем не знаю: умерли они, когда моей матери от роду и года не было.

Мать и отец почитали моих дедушку и бабушку и не по-современному благоговели перед ними. Сам же я лично знаю их не очень хорошо, но столько мне говорено отцом о них, что я живо и ясно воображаю их жизнь, вижу многие картины. Что-то, конечно, домыслю для цельности рассказа, где-то мазну сочными, свежими красками, но от истины в сторону не шагну.

Что же такое были мои дедушка и бабушка?

Родились, жили и умерли они в небольшом городке-поселке здесь, у нас в Сибири, с очаровательным, теплым именем - Весна. Да, да, Весна, так и звали - Весной, Веснушкой. Это имя меня всегда будет греть. Хотя городок по своему облику был заурядный: с запада, по обрывистому берегу реки Весны, стояли темные цеха и большие штабели бревен лесозавода. На отмелях - завалы плотов, снесенных наводнением бонов, бревен, коряг. Монотонно гудели цеха и скрежетали транспортеры. Стойко пахло распиленной сырой древесиной, корой, застоявшейся водой технических бассейнов. Восточный клин Весны сельский,застроенный добротными домами. За окраинными избами простирались поля и луга с редкими перелесками. Здесь стоял древний запах унавоженной земли, а в начале лета - новорожденный дух цветущей черемухи, которая заселила травянистый берег километров на пять, и звали это место тоже красивым словом - Паберега.

Огромный с четырехскатной крышей пятистенок Насыровых возвышался возле обрыва над Весной. Жило в нем двенадцать человек: десять детей, хозяин Петр Иванович и хозяйка - Любовь Алексеевна; мой отец, Григорий, был их восьмым ребенком. Жили трудом, заботами.

Бабушка всю жизнь проработала по дому: хозяйство большое, детей много. По утрам вставала очень рано. Перво-наперво шла кормить поросят, выгоняла в стадо корову. И весь день пребывала в хлопотах то в избе, то на огороде, то в стайке, то еще где-нибудь. В молодости была красавицей, но в трудах рано постарела. То, что было хорошим, приятным, радостным в прошлом, нередко вспоминается почему-то с грустью, и на бабушку посреди забот неожиданно находила печаль по прошедшему. Присядет, бывало, и долго сидит, задумавшись.

– Чей ты, девка?
– очнувшись, скажет.
– Ишь, расселася. Ты ишо разлягися. Огород-то неполотый, а она - вон че.

Жизнь ее текла так же тихо, размеренно, трудолюбиво и незаметно, как и узкая чистая Весна перед домом тянула к Ангаре свои воды.

С малолетства мой дедушка работал на лесозаводе. Багром толкал к транспортерной линии бревна или загружал в вагоны древесину - самые тяжелые на заводе работы. Вечерами и в выходные дни рубил односельчанам дома, бани и сараи. Дедушка был маленького роста, худой, с узкими плечами, но лицом красавец: светло-карие глаза с улыбчивым, ясным взглядом, рыжеватые барашковые волосы, по-девичьи округлый подбородок. Жил дедушка(дальше буду называть его Петром, ведь тогда он был молод) до своих восемнадцати лет весело, беспечно; "батяне" помогал в работе, иногда сутками пропадал на рыбалке, девушек любил, и они отвечали ему взаимностью. Но как-то посмотрел Петр в девичий хоровод - черными большими глазами внимательно смотрела на него молоденькая соседская дочка.

– Хороша, - сказал он товарищу, указывая взглядом на Любу.
– Недавно была пацанкой, и вот те на.

– А глаза-то у тебя загорелись - как у кота на сметану, - посмеялся товарищ.

– Глаза-то - ладно. Голова кругом пошла.

Товарищ серьезно посмотрел на Петра:

– Неужто - с первого взгляда?

– Сполвзгляда, - рассеянно улыбнулся Петр.

Поутру Петр подкараулил Любу в саду, - она пришла поливать смородину. Парень любовался девушкой из кустов малины. Люба мало походила на деревенскую, про себя Петр назвал ее дамочкой: низкая, худенькая, с тонкими черными косичками, в которые были вплетены выцветшие атласные ленты; лицо румяное, маленькое, но большие, блестящие глаза. Петр любовался девушкой. Вылезая из своей засады, он шумно зашуршал кустами, не чувствовал, как кололись стебли. Люба вздрогнула, выронила ведро с водой и хотела было убежать.

– Соседушка, погоди. Ты чего испугалась? Меня, что ли, Петьку? Вот дуреха!

Она пристально посмотрела на соседа и покраснела. Он подошел ближе и легонько коснулся ее худеньких плеч:

– Пойдешь за меня замуж?

Девушка молчала и теребила косынку.

– Ну, скажи, пойдешь?

– А ты меня не будешь обижать? Папаня меня любит и пальцем не тронет.

– Обижать?! Да я на тебя дыхнуть боюсь, любушка ты моя. Пойдешь, что ли?

Она покачала головой. Он погладил ее по плечу, но поцеловать не решился: нельзя так рано!

Через месяц сыграли свадьбу.

Петр работал на лесозаводе, а Любовь - какое-то время на колхозной ферме. Срубил вместе с "батяней" и тестем дом. С родительской помощью обзавелись молодые кой-каким хозяйством - поросятами, овцами, коровой, скарбом.

– Живите в любви и мире, прибавляйте, как можете, добро, - был родительский наказ, - рожайте детей и с людями будьте приветливы.

Маленькая, тонкая Любовь так умело, ловко вела хозяйство, держала дом в таком порядке, что удивляла односельчан, соседей.

– Экая молодчина Люба Насырова, - говорили между собой женщины.

* * * * *

Пришла война, и Петра забрали в армию.

Тяжело жилось Любови. Весь день допоздна не разгибалась она на ферме. Дома негнущимися, обветренными пальцами долго развязывала и разматывала платок. Ввалившиеся глаза останавливались на голодных, отощавших детях. "Прилечь бы... Нет, нет!
– вздрагивала она, словно кто-то подталкивал ее. Надо двигаться, работать. Опосля отдохнем, за все наши муки мученические". Снова принималась за работу - надо печку топить, скотину кормить, дрова заготавливать, детей обстирывать.

В сорок втором наступил настоящий голод. Любовь выменяла в Усолье на продукты питания все свои лучшие вещи. Ели даже то, что хотя бы немного походило на съестное - глазки от картошки, лебеду, крапиву. И как бывали рады, если удавалось добыть коноплю. Смешивали ее с картошкой, чтобы присутствовал запах масла; о настоящем масле и не мечтали: все лучшее государству, фронту.

Школьников часто снимали с уроков и отправляли на железнодорожную станцию разгружать вагоны; чаще - мелкие, не очень тяжелые стройматериалы, иногда - жмых, корм для скота. Вечно голодные, недоедающие дети воровали корм и с жадностью съедали. Много украсть было невозможно, охранники смотрели зорко, хорошо понимали, что может быть на уме у изголодавшегося человека. Однажды мой отец, тогда еще подросток, засунул за пазуху довольно большой кусок жмыха и уже хотел было нырнуть под вагон и дать стрекача к Весне, однако сильный удар в спину сбил его с ног. Ударившись о рельс головой, он неподвижно лежал на снегу.