Чтение онлайн

— Спасибо, Боб, но я думаю, с учетом фактуры и возраста, ты не годишься на эту роль. — А потом сказал Фейблеману: — Ты не можешь сделать все на старый лад, Питер?

— Конечно, не могу, ты и сам знаешь, — тихо ответил Фейблеман.

Но если бы сам Логан мог повернуть все на старый лад, несомненно, вернулись бы дни, когда шла работа над «Мистером Робертсом». Ту пору он описывал как «славные, счастливые времена» сотрудничества с молодым талантливым романистом Томасом Хеггеном [78] , судьба которого сложилась столь трагически. Они тогда успешно работали над пьесой как соавторы, поскольку, как сказал Логан, у него «была сильная маниакальная депрессия, а у Хеггена — слабая маниакальная депрессия». Устроившись как-то ночью на красно-желто-голубом ковре, который Недда купила в бриджпортской лавке старьевщика, Логан и Хегген в один прием накатали целый второй акт пьесы. Шоу выдержало на Бродвее 1157 представлений.

Это были дни, когда Говард Линдсей объявил Логана гением и когда престарелый Оскар Хаммерштейн II [79] благословил Джошуа на то, чтобы стать великим режиссером, потому что он точно видел сценическую композицию и движение, чутко слышал диалоги и дикцию актеров, ему хватало шарма для объединения компании актеров в счастливое братство, он был наделен талантом анализировать, улучшать и дорабатывать сценарий и прислушиваться к критике. Драматург Пол Осборн тогда сказал, что Логан «идя по улице, не пропустит ни одного мальчишки, который подбирает окурки, чтобы не подозвать его и не попросить подобрать окурок более артистично».

Тогда, в мае 1949-го, Хегген уже не мог сам снова что-то написать. Он трагически погиб, утонув в ванне. Ему было всего двадцать девять лет. Но Логан помнил о тех замечательных днях, когда создавался «Мистер Робертс». Он назвал своего сына Томасом Хеггеном Логаном и хранил на почетном месте в своем коннектикутском доме купленный у старьевщика красно-желто-голубой ковер.

После этого Логана ждал не один триумф — «Тихоокеанская история», «Глициния», «Пикник», — но он продолжал считать «Мистера Робертса» своей высшей точкой и по-прежнему печально и медленно говорил: «Это было лучшее время в моей жизни».

В 1953 году Логан вернулся в Луизиану, чтобы сделать в Нью-Орлеане «Доброго сэра», одновременно сражаясь за права на постановку «Сайонары», а потом, сам не зная, как это произошло, вдруг оказался в Мэнсфилде. Осматривал старую плантацию. Увидел глицинию, которую еще его дед не сумел срубить. Потом, не вполне осознавая, что делает, Джошуа Логан заехал в «Джолли Ден» — игрушечный домик, который его дед давным-давно построил для Джошуа и Мэри Ли. Затем Логан вернулся в Новый Орлеан. И сам лег в больницу «Де Пол».

— Вы спрашиваете, перестану ли я когда-нибудь ходить к психиатрам, — сказал он однажды вечером, за неделю до премьеры шоу «Тигр, тигр, жгучий страх», по дороге к своему дому на Третьей авеню. — Ну, право, не знаю. Вы спрашиваете, что со мной такое происходит, что не дает мне почувствовать себя удовлетворенным и абсолютно счастливым, или умиротворенным, или вполне довольным своей жизнью, и я думаю, корни здесь уходят в детство, когда для меня установили столь высокую планку, что я с тех пор никак не могу ее достичь. Никогда не стану таким хорошим, каким хочу быть, — никогда не проеду по Мэнсфилду, стоя на спине лошади со скрещенными на груди руками.

Это не значит, что мира в душе Логана в последующие годы не было; одним своим достижением он гордился. Он как-то сказал:

— Я наконец перестал быть неуклюжим простофилей. Знаете, кого я имею в виду? Этакого застенчивого увальня. Он такой якобы неловкий, такой весь из себя простачок. — И режиссер сунул руки в карманы, опустил голову и прошелся, шаркая ногами. — Нет, я, конечно, остался застенчивым, — добавил Логан, — хотя матери это и не нравилось, и однажды, когда я напомнил ей о своей Пулитцеровской премии (за «Тихоокеанскую историю»), она сказала, что пьеса написана в соавторстве, — и тем самым дала понять, что видит разницу между человеком, который способен получить такую премию, и человеком, который может скакать на лошади В ОДИНОЧКУ.

В любом случае, — продолжил Логан, — я знаю, что могу сделать. Из-за меня может случиться какое-то происшествие. Могу вдохнуть в людей веру. Могу развеять чьи-то сомнения. Знаю, что каждый артист находится на грани отчаяния, и если позволить этому отчаянию усилиться, все надежды рухнут, поэтому я стараюсь дать людям надежду и взбодрить их. Если безысходность растет, я гоню ее прочь, когда могу — а могу не всегда, — но знаю, что, если в разгар репетиций поднимется паника, вся работа пойдет насмарку. Я руковожу людьми, которыми, как они считают, никто не может руководить, вроде Мэрилин Монро, и я знаю, что им нужны восхищение, уважение, любовь и забота, их я им и даю, и какую бы форму ни приняла паника той или иной звезды, я не дам себя разозлить или вывести из равновесия.

Но, — продолжил он задумчиво, — думаю, если бы у меня была свобода от всего… свобоода… думаю, я бы мог написать… написать больше Марселя Пруста… я писал бы без остановки. Но сейчас меня словно переполняют слова. — Он провел левой рукой по горлу. — И у меня есть теория — всего лишь теория, — что, если бы я начал писать, это бы очень понравилось моей матери. Это стало бы именно тем, чего она хотела. И может быть… может быть, я бы стал походить на своего отца. И умер бы.

После этого Логан до самого дома шел молча. Потом, на четырнадцатом этаже, в шикарной квартире с видом на Ист-Ривер, его поприветствовал лакей. В следующей комнате мужа встретила Недда, стройная, улыбчивая, симпатичная женщина, которая играла главную роль в его первом бродвейском хите, «Тетушка Чарли», и оставалась с ним во времена успехов и неудач. Когда Логан ненадолго отлучился, Недда принялась рассказывать о семнадцати годах своего супружества, начиная с 8 декабря 1945 года, когда состоялась гражданская церемония заключения брака в Гринвиче, штат Коннектикут. Потом они вернулись в Нью-Йорк, чтобы поставить в известность Сьюзен, и свекровь сказала, взглянув на Недду: «Что же, разве это не мило? Давайте пропустим по рюмочке шерри».

Тогда Недда жила в отеле «Ломбардия», в доме 111 на Восточной Пятьдесят шестой улице, а матушка Джошуа в доме 102 на той же улице. А сейчас, сказала Недда, ее адрес — 435-й дом на Восточной Пятьдесят второй улице, а мать Джошуа живет в доме 424 на Восточной Пятьдесят второй улице. «Нас с достопочтенной миссис разделяет то же расстояние, что и прежде», — заметила Недда, улыбаясь так, как это умеют только хорошие актрисы.

Когда Джошуа вернулся в комнату и понял, что разговор идет о его матери, то начал вместе с Неддой рассказывать их любимые истории. Джошуа вспомнил, что однажды получил от Сьюзен письмо с сообщением, что одного из их родственников призвали на воинскую службу и посылают в Форт Брагг,что в штате Северная Каролина. До чего же это прекрасно, писала мать, что его призвали во «время рододендронов», то есть в мае-июне, когда цветут рододендроны.

А Недда вспомнила их совместную поездку несколько лет назад в Чарльстон, когда они решили посетить кладбище, где похоронены многие Локвуды, Ли и Логаны. Видя знакомые имена на могильных камнях, имена людей, которых она боготворила, Сьюзен вдруг стала грациозной, как юная балерина, весело скакала и прыгала; наконец, заметив у Недды фотоаппарат, Сьюзен притянула к себе Джоша и попросила невестку снять их у могилы очень важной особы. «Встань сюда, Джош… вот сюда, — потребовала Сьюзен, потому что сын находился далековато от могилы. — Сюда, к Дороти… она очень была замечательным человеком, благодаря ей мы с твоим отцом и встретились!»

Супруги рассказали мне еще несколько историй о Сьюзен, а Джош заключил:

— О, она бы тебя очаровала!

— Ей семьдесят шесть, — добавила Недда, — но она живее всех нас.

— Вам надо познакомиться, — сказал Логан.

Через несколько дней, а в тот год в Нью-Йорке стояла необычайно теплая осень, Сьюзен Нобле открыла мне дверь своей квартиры. За ее спиной полыхал в камине огонь.

— До-обрый день, — улыбнулась она. — Надеюсь, я живу не слишком далеко?

Она выглядела замечательно, никак не старше пятидесяти лет: серо-голубые глаза, отличная фигура и все еще черные, тронутые сединой волосы, зачесанные назад; лицо доброе, спокойное и живое. В прихожей висел портрет полковника Нобле, подтянутого красавца в парадном военном мундире; на другой стене фотография Уильяма Блейка, а в гостиной стояла мебель с Юга, из родного плантаторского дома; кое-что хранилось в семье уже несколько поколений. Приготовив кофе с печеньем, хозяйка показала по моей просьбе главную свою ценность — семейный альбом; и в ее глазах ни разу не вспыхнули беспокойные искорки, рука мягко двигалась по страницам, пояснения были исполнены драматизма.