Чтение онлайн

Вся эта мощь, продуманность и хорошее снаряжение сильно согревали душу. Воодушевляли тысячи людей — от морпехов в Кесане до штабистов в Пентагоне. Благодаря ощутимой поддержке мы лучше спали, все мы — от младшего капрала до генерала Уэстморленда, от меня и до президента Соединенных Штатов, от военмедиков и до родителей всех наших парней. А беспокоило нас, что мы окружены численно превосходящим нас противником, что все пути отхода, включая жизненно важную дорогу номер 9, перекрыты частями северовьетнамской армии и что сезон муссонов продолжится еще по крайней мере шесть недель.

У нас шутили: «Какая разница между морскими пехотинцами и бойскаутами? Бойскаутами руководят взрослые люди». — «Так и есть!» — скажут морпехи и будут соглашаться с таким утверждением, пока не услышат его от кого-то из «второстепенного персонала», вроде пехотинцев или авиаторов. По их мнению, такая шутка хороша только тогда, когда прибавляет славы их братству. И что это за братство! Работа в частях I корпуса стала для корреспондентов непростой, но отнюдь не из-за ожесточенных боевых действий, а по причине неприязни к ним морпехов, которая была невыносимой и порой принимала криминальный характер. (Была одна неделя, всего одна, когда потери сухопутных сил оказались больше, чем в морской пехоте, и, помню, представителя первых тогда просто распирало от гордости, он весь сиял.) Если вспомнить самые разные катастрофы, которые случились с морской пехотой, то дюжину-другую по-настоящему хороших офицеров среди них можно в расчет не принимать. Почти всегда что-то у них не ладилось. Происходило что-то неуловимое, необъяснимое, словно бы над ними довлел какой-то рок, а в результате всякий раз получалось одно и то же — еще один погибший морпех. Считалось, что один морпех сильнее десяти узкоглазых, и отделение морпехов вступало в бой с взводом противника, взвод — с ротой, рота — с целым полчищем, и так далее, пока целые батальоны не попадали в хорошенькую переделку и не гибли. Это самомнение оказалось очень живучим, в отличие от самих морпехов, поэтому части морской пехоты можно назвать лучшим в истории инструментом для уничтожения молодых американцев. Известно множество историй о гибели целых взводов (изуродованные тела погибших приводили в ярость их товарищей, и в джунгли отправлялись «патрули мстителей», которых часто ждала та же участь), в некоторых ротах потери составляли до 75 процентов личного состава. Морпехи устраивали засады морпехам, вызывали огонь артиллерии и бомбардировщики на собственные позиции, и все это в ходе рутинных операций «поиск и уничтожение». И можете быть уверены, если вы пробудете с ними слишком долго — с вами тоже случится нечто подобное.

Сами морпехи умели только одно: сводить с ума, приносить горечь, наводить страх и убивать. Во всем этом они знали толк и, больше того, получали от своих действий наслаждение. Безумие? Не больше, чем все происходящее, безумной была вся их искаженная философия жизни. «Бери от жизни все и посылай подальше командиров», — могли бы они сказать, и примерно такие слова писали ребята на своих касках и бронежилетах, чтобы офицеры хорошенько все видели. (Один парень даже сделал такую татуировку на плече.) Но иногда они смотрели на вас и смеялись долго и беззвучно, смеялись над самими собой и над вами — за то, что вы прилетели сюда, хотя вовсе не обязаны. Да и чему мог научиться восемнадцатилетний пацан за месяц патрулирования своей зоны? Такие шутки были неотъемлемой частью сильнейшего страха, чтобы можно было умереть с улыбкой на устах. Они даже писали песни, письма матерям погибших товарищей с такими примерно словами: «Не повезло, не повезло, вашего парня убили, ну и хер с ним, он был всего лишь морпех…» Они были дикарями и добряками одновременно, их естество делало их жестокими, лишало рассудка, но часто необычайно украшало. Морпех не знал жалости ни к кому, не знал независимо от его возраста, образования и времени года.

И они были убийцами. Конечно; а чего еще от них можно было ждать? Дух убийства поселился в них, овладел ими, наделил их жертвеннической силой, наполнил жаждой одновременно Мира и Смерти, изменил их так, что они больше никогда уже не могли спокойно говорить о Худшем Деянии на Земле. И если вы хорошенько с ними познакомитесь, то уже не будете счастливы (в самом убогом смысле — что перед вами открывается вся картина войны) ни в каких других воинских частях. И, само собой, этих несчастных придурков знал весь Вьетнам. Если вы проведете среди них несколько недель, а потом попадете в обычную армейскую часть, скажем в 4-ю или 25-ю дивизию, то возможен такой разговор:

— Куда ты пропал? Давненько тебя не видели.

— Торчал в Первом корпусе.

— С морпехами?

— А с кем же еще?

— Да уж, парень, тебе крупно повезло! Морпехи. Мать их…

— Кесан — западный рубеж нашей обороны, — сделал предположение командующий.

— Кто вам это сказал? — поинтересовался проверяющий из Вашингтона.

— Ну… все так говорят!

Сами морпехи Кесан так никогда не называли, даже их офицеры, которые тактически смотрели на ситуацию именно таким образом. Морпехи даже не именовали происходившее там в течение семидесяти шести дней осадой. Все это — выражения Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму, да еще журналистов, которые тем самым только выводили из себя морпехов. Пока один из батальонов 26-го полка морской пехоты находился за пределами базы (из Кесанвилля гарнизон убрали, и город бомбили, но морпехи все еще патрулировали его окрестности и занимали позиции на ближайших холмах), пока самолеты доставляли снаряжение и боеприпасы, это не была осада. Морпехов можно окружить, но не взять в осаду. Но как бы это ни называли, ко времени наступления «Тет», через неделю после начала артобстрелов Кесана, обеим сторонам стало ясно, что сражение неизбежно. Никто вокруг меня не сомневался, что предстоит отражать наземные атаки и что это будет яростная и жестокая схватка.

Командование придавало этому сражению такое большое значение, что генерал Уэстморленд назвал наступление «Тет» второй фазой блестящей стратегии Зиапа. Первая фаза началась осенью, с небольших перестрелок между Локнином и Дакто. Третьей фазой (генерал именовал ее «замковым камнем свода») должно было стать сражение за Кесан. Невозможно представить, чтобы кто-то тогда, в хаосе «Тета», назвал бы столь важным (и решающим?) такое наступление в Кесане, которое больше походило на простые диверсионные вылазки, но все эти высказывания записаны на бумаге.

Однако со временем название этого места, одного из немногих во Вьетнаме, стало известно широкой американской публике. Говорили об «осаде» Кесана, об «окруженных морских пехотинцах» и «героических защитниках». Газетные публикации навевали мысли о Славе, Великой Битве и Героической Гибели. Возможно, такая шумиха имела какой-то смысл. Веселенькие дела начинались. Главнокомандующий наверняка места себе не находил. Линдон Джонсон прямо сказал, что не хочет «второго проклятого Дьенбьенфу» и совершит то, чего история войн еще не знала. Собрался Объединенный комитет начальников штабов и сделал заявление для «успокоения общественности», что Кесан удержат любой ценой. (Очевидно, власти не вспоминали в эти драматические дни бессмертного Шекспира, писавшего о неблагодарности толпы. У сержантов и даже простых морпехов, лишенных каких-либо карьерных амбиций, выступление президента вызвало лишь кривые усмешки, о нем говорили как о чем-то постыдном.) Может, Кесан удержат, а может — нет, президент сделал недвусмысленное заявление. Если Кесан выстоит — заметим с улыбкой, что победа ковалась и с нашей помощью тоже. Если падет — выкинем его из головы.

Защитники Кесана стали заложниками еще в большей степени, чем остальные американцы во Вьетнаме. Почти восемь тысяч американцев и вьетнамцев получали приказы от полкового командования, из его штабного бункера (который один мой знакомый разведчик назвал «бизнесцентром»), а не от генерала Кашмэна в Дананге и не от генерала Уэстморленда в Сайгоне. Командиры сидели и ждали, а морпехи дрались, как враги христианства при чтении вечерней молитвы. Конечно, проще было бы вырыть побольше окопов и сидеть в них, но бой из укрытия подобен бою на коленях. («Сидеть в окопах, — заметил Кашмэн, — не в правилах морских пехотинцев».) Большинство укрытий были построены или существенно укреплены после первых сильных артобстрелов, когда из-за наступления «Тет» снабжение по воздуху сократилось и Кесан оказался в еще большей изоляции. Они были построены на скорую руку и так неуклюже, что ходили ходуном от положенных на них мешков с песком, там было пыльно и сыро, а в просачивающемся туда тусклом свете силуэты людей были почти не видны. Если убрать всю колючую проволоку и мешки с песком, Кесан стал бы похож на убогую деревеньку в горах Колумбии, чья нищета настолько безнадежна, а поселившееся в ней отчаяние так осязаемо, что даже через несколько дней после визита туда ощущаешь стыд за бедность, с которой недавно пришлось столкнуться. В Кесане убежища представляли собой самые настоящие сараи со слабеньким настилом вверху, трудно было поверить, что здесь могут жить американцы, даже в разгар боевых действий. О защитниках базы ходили разные слухи, и везде во Вьетнаме они представали в неприглядном свете. И если они не способны были учиться на собственном горьком опыте Контьена, после которого прошло всего три месяца, то что для них значил Дьенбьенфу?

Ни одного снаряда не упало на территорию базы. Склоны гор вокруг нее не вспыхивают огнем, и не повисает над ними дым, как полог над детской колыбелью. Шесть оттенков зеленого, мать их, показывают, что ничего экстраординарного не происходит. Нет у дверей медсанчасти только что вышедших из джунглей окровавленных, в изодранной форме солдат, и не поскрипывает колючая проволока вместе с лежащими на ней трупами. Ничего этого не было, когда Кесан потерял стратегическое значение. Когда точно это случилось и почему — понять невозможно. Одно ясно — Кесан поселился в генеральских сердцах, стал предметом их как бы страстной любви. Точно определить источник этой страсти затруднительно. Родилась ли она в каком-то грязном окопчике и, покинув его, перенеслась по зоне ответственности I корпуса в Сайгон и дальше (вместе со всеми прелестями кесанской жизни) перелетела неведомым образом в Пентагон? Или родилась в тех самых кабинетах Пентагона, где после шести лет неудач царила атмосфера уныния, где забыли, что такое оптимизм, но вот появилась она, понеслась в Сайгон, и там ее упаковали и отвезли на север и передали солдатам, и они поняли, почему избежали неминуемой печальной участи? Если коротко, то ее можно назвать одним прекрасным словом: Победа! Зрелище того, как 40 тысяч из них воюют открыто, воюют как люди, знающие, ради чего они это делают. Это будет сражение, детально спланированное сражение, где их будут убивать размеренно, убивать оптом и в розницу, но когда их убьют достаточно, то кто-нибудь все-таки, возможно, отправится домой. А раз так — то ни о каком поражении вообще не может быть и речи. Также не имеет для военных смысла, даже абсурдно, после «Тет», обсуждение вопроса о будущем Кесана. Когда все встало на свои места, он начал играть роль банки в стихотворении Уоллеса Стивенса [87] . Он властвовал надо всем.

Когда я впоследствии вспоминал о Кесане, просто увидев где-то его название, или меня спрашивали, на что он похож, я видел ровную серовато-коричневую площадку, уходящую вдаль и постепенно сливающуюся с покрывающими горы джунглями. Когда я смотрел на эти горы и думал об их гибельности и о тайнах, которые они хранят, передо мной словно возникал очень странный, приводящий в трепет мираж. Я как бы видел то, что, как мне было ясно, видел на самом деле: базу на земле рядом со мной, двигающихся по ней людей, взлетающие с площадки у взлетно-посадочной полосы вертолеты и горы вокруг. Но в то же время я видел все по-другому: ту же базу, войска и даже себя самого, но все это с позиции в горах. Это двойное зрение открывалось у меня там не один раз. И в моей голове снова и снова звучали зловещие слова песни, которую мы все услышали несколькими днями раньше:

Как нам тогда казалось, да и сейчас мне так кажется, это была песня о Кесане. Один из морпехов в укрытии, задремав, бормотал ужасные вещи, улыбался дурной улыбкой, а потом затих так, как человек не затихает даже в самом глубоком сне, и потом снова забормотал, и ничего страшнее я в своей жизни не слышал. Помню, я тогда встал и вышел — куда угодно, только уйти отсюда — и курил в темноте сигарету, посматривая на горы и надеясь, что ничего там не замечу, потому что, черт возьми, любое движение вдали означало для меня только новый страх. Было три утра, и я дрожал от холода, хотя и хотел освежиться. Из центра Земли исходили толчки, от которых тряслось все вокруг, дрожь охватила мои ноги и тело, потом голову, но никто в укрытии не проснулся. Мы называли подобное «светлячками небесными» и «раскатами грома», и это продолжалось всю ночь. Бомбы сбросят на высоте 18 000 футов, самолеты повернутся и полетят обратно в Удорн в Таиланде или на Гуам. До рассвета оставалось еще много времени, только в четыре утра тьму сменит полумрак. Я видел лишь взрывы за пеленой дыма и огонь, сплошной огонь. Не имеет значения, что образы прошлого искажаются в памяти; все картины, все звуки приходили ко мне из дыма, и всегда пахло пожаром.