Чтение онлайн

Спокойное достоинство Кинга вовсе не означало пассивности. Его время не прошло, оно только начинается. Он умер на марше, по пути на негритянский пир, с доброй старой мамалыгой, жареной зубаткой, рульками да огузками. Биограф несколько нервно отмечает его склонность к «этническим лакомствам», к пище «соул». Он никогда не забывал, где его душа. Ему нечего было стыдиться. Его жизнь говорит о многом. О том, что Юг еще скажет свое слово. И о том, что негру не нужно искать самоутверждения где-то в далеких краях — можно оставаться на американской почве. И даже о том, что Бог баптистского проповедника может пока что не уступать позиций Аллаху. Бог не умер. Погиб один из его пророков.

Я совместил здесь два отрывка, чтобы проиллюстрировать прием, который можно обозначить как «рассказ очевидца». Первый фрагмент, «Радикальный шик», относится к социальной среде Парк-авеню  [154] , отсюда и соответствующая тональность. Во втором фрагменте, «Как сломать громоотвод», действуют совершенно иные персонажи — обитатели трущоб Сан-Франциско, «цветные» бунтари. Соответственно меняется интонация повествования, хотя я и отказался от чрезмерного расцвечивания лексики.

Обе истории опираются на детали социального статуса, облегчающие читателю проникновение во внутренний мир персонажей. Я умышленно противопоставил «верхи» общества «Радикального шика» «низам» «цветного» гетто Сан-Франциско. Занять нейтральную позицию представляется возможным, пожалуй, лишь в начале первого отрывка. Мне намекали, что эпизод бессонницы Леонарда Бернстайна [155] является плодом моей собственной фантазии. На самом же деле все детали этой сцены, включая замечания «негра за роялем», приводятся по книге «Частная жизнь Леонарда Бернстайна», написанной его другом Джоном Грузном.

И последнее. Меня обвиняли в том, что я якобы тайком пронес в дом Бернстайна магнитофон и записал диалоги, которыми переполнен «Радикальный шик». Спасибо за комплимент, но все происходило несколько иначе. Я пришел на вечеринку к Бернстайну с целью задокументировать это событие, открыто заявился с блокнотом и шариковой ручкой и весь вечер строчил на виду у присутствующих. Кстати, пронесенный контрабандой магнитофон не смог бы обеспечить такую точность, ибо при оживленном обмене репликами иной раз очень трудно разобрать с ленты, кто что произнес.

Т.В.

Два, три, четыре часа ночи — что-то в этом роде. 25 августа 1966 года. Его 48-й день рождения. Леонард Бернстайн проснулся в кромешной тьме и в дикой тревоге. Подобное случалось и прежде: в такой форме теперь проявлялась его бессонница. И он поступил точно так же, как обычно делал в подобных случаях. Встал, походил по комнате, испытывая головокружение. И вдруг — накатило видение. Он сам, Леонард Бернстайн, маэстро с мировой славой, во фраке с белой бабочкой, выходит на сцену. Там уже ждет его оркестр в полном составе. С одной стороны сцены рояль, с другой — стул с гитарой. Гитара! Один из «полуинструментов», как будто специально созданных для ускоренного курса обучения недалеких подростков из Левиттауна, хуже аккордеона. Но на все свой резон. Он, Ленни, сейчас обратится к этой накрахмаленной бело-рубашечной публике с антивоенным призывом. Он объявляет: «Я люблю». Вот так. Эффект ошеломляющий. Из-за рояля тут же появляется негр и произносит что-то вроде: «Публика в полном недоумении». Ленни еще раз пытается начать, берет несколько быстрых аккордов на фортепьяно, произносит: «Я люблю. Amo ergo sum [156] ». Снова выскакивает негр: «Публика полагает, что вам следовало бы удалиться. Зрители ошеломлены: они даже не в состоянии повернуть голову к соседу». Но Ленни преподносит аудитории свою антивоенную филиппику и лишь после этого покидает сцену.

Темная ночь. Он застыл, обдумывая эту идею. Почему бы и нет? Сенсация! Заголовки: «БЕРНСТАЙН ПРЕПОДНЕС ПУБЛИКЕ АНТИВОЕННЫЙ ПРИЗЫВ!» Но вот энтузиазм Ленни сменяется сомнением… малодушием. Что за негр внезапно материализовался из-за фортепьяно и сообщил миру, что Бернстайн изобразил коверного рыжего? Это черное суперэго разрушило цельность концепции.

М-м-м-м-м-м-м-м-м-м… Восторг, чудо! Мелкая рокфорная крошка с тертым орехом. Восхитительно! Какой тонкий вкус! Сухая гигроскопичность ореха оттеняет терпкую пронзительность сыра. Настоящий деликатес! Интересно, что предпочитают на десерт «Черные пантеры» [157] ? Нравится ли им рокфор в ореховой крошке? Или спаржа под майонезом? Или тефтельки petites au Coq Hardi [158] . Все это предлагают сейчас на серебряных подносах официантки в черных платьях и отутюженных белых передничках… Вот-вот подадут вино… Можно в этом не признаваться, но именно такие pensees metaphysiques [159] приходят в голову на радикальной вечеринке в Нью-Йорке. К примеру, тот рослый негр в черной коже и черных очках, которого как раз приветствует в холле хозяйка, Фелисия Бернстайн. Схватит деликатес с подноса и отправит в глотку под речевое сопровождение безупречного, совсем как у Мэри Астор, голоса хозяйки.

Фелисия бесподобна. Она прекрасна тою редкой яркой красотой, которая не увядает с годами. Светлые волосы, безупречная неброская прическа. Голос у нее «театральный». «Черных пантер» она приветствует совершенно так же, с той же мимикой, с тем же изящным поворотом запястья, что и Джейсона, Джона, Д. Д., Адольфа, Бетти, Джана Карло, Шайлера, Годдарда. Добро пожаловать на одну из тех «послеконцертных» вечеринок, которыми славятся Ленни и Фелиция. Хозяйка зажигает свечи на столе, и мерцание язычков пламени оживляет застывшую зеркальную поверхность стола. Бездонная тьма с тысячами звезд. Ленни обожает эти моменты. Звезды вверху, звезды внизу, звезды повсюду в двухэтажном пентхаусе, венчающем манхэттенскую башню… Чудесные люди как будто парят в небесах. Джейсон Робард, Джон и Д. Д. Райан, Джан Карло Менотти, Шайлер Чапин, Годдард Либерсон, Майк Николз, Лилиан Хеллман, Ларри Риверс, Аарон Копланд, Ричард Эйвдон, Милтон и Эми Грин, Лукас Фосс, Дженни Турел, Сэмюэл Барбер, Джером Роббинс, Стив Сондхейм, Адольф и Филлис Грин, Бетти Комден и Патрик О’Нилз…

… А сейчас, когда повеяло Радикальным Шиком, еще и «Черные пантеры». Вот, например, этот здоровенный, Роберт Бэй, которому Фелисия дарит свою «танцевальную» улыбку, сорок один час назад попал под арест из-за перепалки с полицией, возникшей из-за какого-то револьвера тридцать восьмого калибра. Где-то в Квинзе, на Северном бульваре и 104-й улице, в местах неведомых. Его забрали по странному обвинению в «способствовании преступлению». Выпущенный под залог, он добрался в тринадцатикомнатный пентхаус Бернстайнов пешком. Принуждение и насилие, дубинки и пистолеты, тюрьма и залог… Вот они, живые «Черные пантеры», рискующие жизнью и свободой. Пентхаус Ленни пропитывается революционным духом. Взгляды, брошенные украдкой, кто-то открыто глазеет, кто-то рискует улыбнуться и отводит взгляд в поисках контрапункта. Можно в этом не признаваться, но сравнения напрашиваются сами собой. Вот Отто Премингер в библиотеке, Джин ван ден Хейвел в холле, Питер и Шере Дюшен в гостиной. Вот Фрэнк и Донна Стентон, Гэйл Лумет, Шелдон Харник, Цинтия Фиппс, Бертон Лэйн, миссис Август Хекшер, Роджер Уилкинз, Барбара Уолтер, Боб Силверс, миссис Ричард Эйвдон, миссис Артур Пени, Жюли Беллафонте, Гарольд Тэйлор и еще, и еще, включая стройную женщину в черном, Шарлотту Кертис, редактора отдела новостей «Нью-Йорк таймс», лучшего репортера Штатов по социальным вопросам. Она стоит рядом с Фелисией и Робертом Бэем и беседует с Шере Дюшен.

Шере говорит:

— Никогда еще не встречалась с «Пантерами»… Сегодня впервые.

Она и не подозревает, что через двое суток о ее словах узнает сам президент США.

«Сегодня впервые…» То же самое могут сказать и многие другие гости. А «Черные пантеры» все прибывают в дом Бернстайнов. Роберт Бэй, Дон Кокс, «фельдмаршал» из Окленда, Генри Миллер, «капитан» из Гарлема. Женщины-«Пантеры»… Оригинальный облик. Обтягивающие брюки, тугие черные свитеры, кожаные куртки, темные очки-кубинки, прически «афро». Но не лакированное прилизанное «афро» из модного салона, а буйное, натуральное, дикое…

Негры-бунтари не носят серых костюмов на три номера больше фигуры.

Долой нудные банкеты Городской лига в гостиничных ресторанах, где ее руководители квадратно-гнездовым способом чередуют за столами черных и белых, как будто нанизывают индейские бусы.

Они живые люди!

Потасовки, пальба, революции, фото в «Лайфе», на которых полицейские ведут «Пантер» как пленных вьетнамцев — все это мелькает в голове, когда ты их видишь. Они прекрасны. Острые, как бритвы. Их женщины — три или четыре — тоже присутствуют у Бернстайнов, жены некоторых из двадцати одного обвиняемого — стройные, гибкие, в плотно прилегающих к телу брюках, с прическами «йоруба», смахивающими на тюрбаны. Кажется, будто они сошли со страниц «Вога». На самом-то деле «Вог» позаимствовал эти прически у негритянок. Все присутствующие дамы сразу же поняли, почему Аманда Берден заявила, что она теперь против всякой моды, так как «утонченность негритянских ребятишек» заставила ее переоценить позиции. Уж конечно, женщины «Пантер» не сидят часами у зеркала, запихивая в глаза контактные линзы, расписывая физиономии при помощи карандашей, губок, кисточек, выщипывая лишнее и добавляя недостающее, приклеивая фальшивые ресницы, накладывая и вновь стирая тени. Посмотрите: вот они, здесь, в желтом китайском пентхаусе Бернстайнов, среди канделябров, ваз с белыми и лавандовыми анемонами, среди наряженной в униформу прислуга, предлагающей гостям напитки и рокфорную крошку, закатанную в тертый орех…

Прислуга, конечно же, белая, не Клод и Мод, а белые латинос, южные американцы. У Ленни и Фелисии головы на плечах не для декора. О слугах они тоже подумали. О слугах никак нельзя забывать в период Радикального Шика. Ведь бесспорно, если вы даете прием в честь «Черных пантер», как Ленни и Фелисия сегодня, а Сидни и Гэйл на прошлой неделе, а Джон Саймон из «Рэндом Хаус» и издатель Ричард Бэрон еще раньше, или же устраиваете торжество в честь «Чикагской восьмерки», как Джин ван ден Хейвел, или для батраков с виноградников, или для Бернадетты Девлин, как Эндрю Стейн, или же для «Молодых лордов» — Элли Гуггенгеймер собирается устроить для них вечеринку на следующей неделе, или для индейцев, для СДС, для «Джи-Ай-кофи-шопс», да хоть и для «Друзей планеты» — никак нельзя допустить черной прислуги. Многие ломали голову над этой проблемой. Они представляли, как «Черные пантеры» — или кто там еще — заходят к ним в дом в своих очках-кубинках и с прическами из наэлектризованных волос, а темнокожие Клод и Мод подходят и спрашивают с улыбкой: «Не желаете ли выпить, сэр, мадам?» Хозяева закрывали глаза и представляли себе эту сцену. Таким образом нынешняя волна Радикального Шика вызвала отчаянную потребность в белой прислуге. У Картера и Аманды Берден, например, вся прислуга исключительно белая. У Сидни Лумета и его жены Гэйл, дочери Лины Хорн, трое белых слуг, включая няньку-шотландку. Да у всех теперь белые слуги! А Ленни и Фелисия решили эту проблему еще до того, как она возникла, еще до того, как накатила волна Радикального Шика. Отец Фелисии, инженер из Сан-Франциско Рой Элвуд Кон, работал в Сантьяго по контракту с американской горно-металлургической компанией. Под девичьей фамилией матери, Монтеалегре, Фелисия снималась в Нью-Йорке, и в 1949 году «Моушн пикча дейли» присудила ей приз как лучшей телевизионной актрисе года. Оттуда, из Южной Америки, и прибыли трое домашних слуг, включая повариху-чилийку. У Ленни водитель и камердинер англичане, тоже белые, естественно. Большое удобство, если учитывать современные веяния. Многие из друзей это понимают и потому частенько обращаются к Бернстайнам с просьбой уступить на вечерок южноамериканскую прислугу. Бернстайны люди щедрые и отзывчивые, так что народ отзывается о них весьма доброжелательно, с благодушным юмором, как о «бюро найма домашней прислуги».