Чтение онлайн

* Сковорода Григорий Саввич (1722-1794) - украинский философ, поэт, педагог.

** Гёте - Гёте Иоганн Вольфганг (1749-1832) - немецкий исатель, автор трагедии "Фауст", мыслитель и естествоиспытатель.

*** Эккерман Иоганн Петер (1792-1854) - личный секретарь И. В. Гёте, автор мемуаров "Разговоры с Гёте...".

– А что?

– Он нам, бывало, что тайный советник скажет, все растолкует, да так, что лучше не надо.

Василий зевнул.

– Экая невидаль твой Гёте. Я каждую ночь с ним в пикет играю.

Владимир выпучил глаза.

– Да ведь он помер.

– Ну так что?

– Как что? Нешто мертвые могут в пикет играть?

– Стало быть, могут. А ты вот слушай: твой Гёте высокого росту, видный, так?

– Так.

– Лицо чистое, нос грушей, малость красноват. Ходит в халате с меховой опушкой, тут звезда.

– Верно. Откуда ты знаешь?

– Понюхай-ка табачку: гишпанский.

– Нет, вправду, как это ты?

Василий протягивал Владимиру табакерку с черепом на крышке.

– Опять ты меня Костей потчуешь.

Слуга в дверях встрепенулся.

– Каким Костей, что ты городишь?

– Ах, и вправду, вот вышло смешно! Это нянюшка покойная все адамовой головой меня пугала: вот Костя съест. А ведь твой Костя в самом деле похож на череп: желтый, костлявый и зубы скалит. Батюшки, что это? Да он настоящий череп!

Василий погрозил Косте мизинцем. Тот вытянулся у косяка.

– За то ему и прозвище Череп. Что же, табачку?

Владимир чихнул. Он пробовал удержаться и не мог. Сквозь слезы видел он желтое лицо Кости: оно кривлялось и казалось опять настоящим черепом. Василий тасовал карты. Но зазвенел колокольчик, послышалось ржанье, голоса, и Владимир очнулся.

Из крытого тарантаса вылез дородный барин. Взобравшись на крыльцо, он обнял хозяина.

– Дядюшка! Вы ли это?

– Я сам. Хоть я тебе не то чтобы совсем дядюшка, пуля в лоб, однако не чужой, а потому и заехал.

– Дядюшка, чайку. Да какими судьбами... А это мой друг и сосед Вася...

– Погоди, братец, не спеши. Мы с господином поручиком друг друга довольно знаем.

– Здравствуйте, Елпифидор Сергеич.

– Здравствуй, пуля в лоб. Что же ты, в отставке?

– Мы оба в отставке, дядюшка. Только я как абшид получил, вышел и в Веймар уехал, а он до прошлого года все служил.

– Так. Ну, а в карточки, небось, поигрываешь, а?

– Играю. Не угодно ли?

– Спасибо, пуля в лоб. Да с кем же ты здесь играешь?

– А вот с Владимиром.

– Со мной он играет, дядюшка, каждый день. Сто тысяч я ему проиграл.

– Сто тысяч?

– Да ведь это мы, дядюшка, так, от скуки, на орехи.

Василий усмехнулся.

– Вы один, Елпифидор Сергеич?

– Нет, не один, а с дочкой.

– С Проичкой?
– Владимир кинулся к тарантасу.
– Кузина! Проичка! Пробудитесь!

В тарантасе зазвенел смех.

– Не спит она, а туалет поправляет. Проичка, ты готова?

– Готова, папенька.
– Головка в соломенной шляпке показалась было из тарантаса.

Василий протянул руку, но Проичка оперлась на ладонь Владимира и вспорхнула весело на крыльцо.

Все чинно уселись за столом.

– Пифик, трубку!
– крикнул Елпифидор Сергеич. Откуда-то из-под тарантаса выскочил запыленный казачок с дымящимся чубуком.- Главного-то ты еще не знаешь, пуля в лоб. Ведь мы Москву бросили недаром. Теперь твои соседи.

– Как так?

– Ты Анну Ивановну помнишь, покойницу бригадиршу? Нет? Ну так она моей Проичке доводилась крестной и Чулково свое по духовной ей отказала. Три тысячи душ, дом с парком.

– Поздравляю, дядюшка, поздравляю.

– Наследство хорошее, - заметил Василий и спрятал карты.

Проичка прилежно кушала землянику.

– Ну, нам пора, пуля в лоб. Прощайте, господа. Ждем вас к себе обоих.

Тарантас отвалил. Василий глядел в глаза Владимиру.

– Так на орехи?

– Что?

– На орехи играем, говорю? Вот же тебе орехи.

Он вытащил из кармана целую горсть и рассыпал на столе.

Владимир недоумевал: подскочивший Костя начал выкладывать новые пригоршни. Волоцкие, грецкие, кедровые, миндальные завалили стол. Наконец, Костя выхватил кокосовый орех, ткнул в него пальцем и, осклабясь, на ладони поднес Владимиру. Вместо ореха был череп.

Владимир обиделся.

– Однако, это...

Василий погрозил Косте. Слуга, повернувшись, вышел. Скоро у крыльца застучали дрожки, и Череп, подсадив барина, растопырился за ним сзади.

– Владимир, прощай. А что табачку, не хочешь? Хорош табак, недурна и табакерка. Мне прошлой ночью ее Наполеон проиграл. Денег у него не было с собой; возьми, говорит, Вася, табакерку.

Владимир фыркнул: "А, чтоб тебя!" - и засмеялся вослед умчавшимся дрожкам.

Орехов на столе он не нашел и долго дивился фокусу.

Приятели часто начали наезжать в Чулково. Елпифидор Сергеич их развлекал обедами, а Проичка разговором. Она была девица веселая, ровного нрава, лишь из кокетства иногда жеманилась, как героиня романа. Этих романов начиталась она в Москве. Василий, навещая бригадиршу, привозил цветы, конфекты и модные книжки.

Была уже середина лета, когда Владимир решил признаться Проичке в чувствах и просить руки. Тут явилась ему преграда в лице приятеля. Едва Владимир, уединившись с Проичкой, намеревался говорить, тотчас показывался Василий. Зачем он ездит в Чулково? Владимир ревновал.

Он придумал открыться Проичке после всенощной, накануне Ильина дня. Под визг и щебет стрижей над ветхой колокольней, задевая воздушным платьем могильные кресты, прошлась Проичка с Владимиром вокруг церковной ограды.

– Знаете, кузен, мне сегодня утром это же самое сказал ваш приятель.

Владимир замер.

– Что же вы?

– Я просила его обождать до завтра. Уж подождите и вы. За ночь я все обдумаю и решу.

Владимир не находил слов.

– Но как же... тут нечего решать... Я ваш друг детства.

– А он друг юности.

Они вышли из церковных ворот. Коляска с Пификом на запятках понесла их к дому. Стрижи звенели над переливами спелой ржи.

В столовой Елпифидор Сергеич раскладывал гранд-пасьянс. Василий следил за его занятием. Кипел самовар.

– Пифик, трубку! Ну что, помолилась, Проичка?