Чтение онлайн

— В цивилизованном мире на этот счет уже много веков никто не проявлял любознательности, — сказал один из мужчин.

— Скажем, с пятнадцатого столетия, — сказал другой. — Шекспир уже порядочный безбожник.

— Шекспир Шекспиром, — сказал тритий. — А пот государственный гимн относится к восемнадцатому веку. И в нем мы, между прочим, помыкаем богом и велим ему выполнять за нас разные подлые политические штучки.

— Это уже не тот бог, — возразил второй господин, — в средние века бог представлялся нам существом, которое помыкает нами и заставляет нас работать, не покладая рук. По мере того как крепла буржуазия, а феодальная аристократия избавлялась от повинностей, которыми она расплачивалась прежде за свои привилегии, мы обзавелись новым богом, которым теперь помыкают наши высшие классы, заставляя его работать не покладая рук. «Заклейми их подлую политику! Разоблачи их воровские трюки!» — и тому подобное.

— Правильно, — сказал первый господин, — тогда же появился третий бог — бог мелкой буржуазии, в обязанности которого входит смывать по воскресеньям своей кровью все, что успел занести за неделю на свою аспидную доску ангел, регистрирующий их мошеннические торговые сделки.

— Оба эти бога еще в полном соку, — сказал третий господин, — если у вас есть на этот счет сомнения, попробуйте придумать более пристойную вторую строфу для государственного гимна или выбросить из молитвенника молитву «Отпущение грехов».

— Выходит, за время моих поисков я повстречала общим счетом уже шесть богов — кого в глаза видела, а о ком слышала — и хоть бы один из них был тот бог, какого я ищу.

— Ты ищешь бога? — спросил первый господин. — А не проще ли тебе было б довольствоваться каким-нибудь вашим идолом — уж не знаю, как называется бог твоего племени. Право, ни один из наших ничем не лучше.

— Мы собрали чрезвычайно богатую коллекцию всевозможных идолов, — сказал третий господин, — но ни одного из них мы не можем с открытой душой рекомендовать тебе.

— Может, это и так, — сказала чернокожая девушка, — но я на вашем месте была бы поосторожнее. Миссионеры учат нас верить в ваших богов. Больше они нас ни в чем и не наставляют. И если мы прознаем, что сами вы в них не верите и даже относитесь к ним враждебно, мы можем взять да поубивать вас.

— Нас миллионы, и стрелять мы умеем не хуже вашего.

— А ведь она говорит дело, — сказал второй господин, — мы не имеем права учить этих людей тому, во что сами не верим. Это может плохо кончиться. Почему бы не открыть им истину — что вселенная сложилась в результате естественного отбора, и что бог всего лишь выдумка.

— Как бы они тогда не обратились к доктрине: «Выживают сильнейшие», — с сомнением произнес первый господин, — а ведь далеко не так уж очевидно, что сильнейшими в единоборстве с ними окажемся мы. Эта девица великолепный экземпляр. Ведь пришлось же нашей экспедиции отказаться от услуг своих белых бедняков, поскольку туземцы намного сильнее, чистоплотней и смышленей.

— Не говоря уж о том, что они гораздо почтительнее, — заметила одна из дам.

— Совершенно верно, — сказал первый господин. — Право, я предпочел бы, чтобы они верили в такого бога, который помог бы нам совладать с ними, вздумай они затеять крестовый поход против европейского атеизма.

— Открыть этим людям истину о происхождении вселенной невозможно, — сказала дама в очках. — Ведь мы теперь знаем, что в основе ее лежит математика. Попросите эту особу разделить какую-то величину на квадратный корень из минус икса — она не поймет даже, о чем идет речь. В то же время деление на квадратный корень из минус икса является ключом к познанию мира..

— Я бы сказав, отмычкой, — промолвил второй господин. — На мой взгляд, этот квадратный корень из минус икса — чистейший вздор. Естественный отбор…

— Какое все это имеет значение? — проворчал унылый господин. — Единственно, что мы знаем наверняка, это что солнце постепенно остывает и что в скором времени все мы погибнем от холода; какое значение имеет все остальное пред лицом такого факта?

— Не падайте духом, мистер Крокер, — сказал веселый молодой человек. — Как главный физик экспедиции, могу со всей авторитетностью заверить вас — если вы, конечно, не отвергаете не подлежащий сомнению факт космической радиации, — есть столь же твердые основания считать, что солнце делается все горячее и горячее и в конце концов кремирует всех нас заживо.

— Какое же это утешение? — сказал мистер Крокер. — Все равно мы погибнем.

— Не обязательно, — сказал первый господин.

— Нет, обязательно, — грубо оборвал его мистер Крокер. — Предельные температуры, при которых возможна жизнь, давно установлены и неоспоримы. Человек не может существовать ни при температуре жидкого воздуха, ни при температуре кремационной печи. Не важно, до какой из этих температур дойдет земля, мы все равно погибнем.

— Тьфу! — сказал первый господин. — Наши тела — та единственная часть нас, для которой обе эти температуры губительны, погибнут и без этого — вероятнее всего, в хорошо проветренной спальне, при самой благоприятной температуре. Но как насчет того, что определяет разницу между живым телом и мертвым? Есть ли у вас хотя бы крошечное доказательство той возможности, что это нечто зависит в какой-то мере от температуры? Ведь это нечто, во всяком случае, не плоть, не кровь и не кость, хотя оно обладает удивительным свойством создавать для себя телесное прибежище, пользуясь именно этими материалами. Оно невещественно, и представить его себе, при желании, можно лучше всего в образе электромагнитной волны или частоты вибрации или в виде вихря в эфире — если верить в существование эфира; иными словами, это нечто — если допустить, что оно существует (а кто может подвергнуть сомнению его существование?) — может существовать на самой холодной из потухших звезд или в самом раскаленном солнечном кратере.

— Кроме того, — вставила одна из дам, — откуда вы знаете, что солнце горячее?

— Вы спрашиваете это, находясь в Африке! — ехидно сказал мистер Крокер. — Я чувствую, как опо меня жжет, — вот откуда я знаю.

— Вы чувствуете и то, как жжет вас перец, — не менее ехидно парировала дама, — однако спичка от перца не загорится.

— Вы чувствуете, что нота, находящаяся в правом конце клавиатуры рояля, выше той, что находится в левом конце, — хотя и та и другая расположены в одной плоскости, — подхватила другая дама.

— Вы чувствуете, что оперение попугая ара кричаще, хотя на деле оно столь же безгласно, как оперенье воробья, — сказала третья дама.

— Отвечать на подобные каламбуры — значит ронять свое достоинство, — вступил в разговор господин с самоуверенной физиономией, — все они на уровне простейшего карточного фокуса. Я хирург и на основании личных наблюдений знаю, что диаметр сосудов, по которым кровь поступает в мозг женщины, значительно превышает норму, установленную для мозга мужчины. Неизбежный таким образом избыток крови с одной стороны усиливает работу воображении, с другой — запутывает его и способствует возникновению бредового состояния, при котором острота перца воспринимается ими как жар, визг сопрано — как высота, а яркость оперения — как шум.

— Ваш литературный слог, доктор, просто блестящ, — сказал первый господин, — но возражаете вы не по существу. Мысль моя такова: независимо от того, излучает ли солнце жар, подобный жару перца или пламени, и холодна ли луна, как лед или как поклон споба бедному родственнику, оба эти светила, по всей вероятности, обитаемы так же, как и земля.

— Самые холодные районы земли необитаемы, — возразил мистер Крокер.

— Зато самые жаркие вполне обитаемы, — сказал первый господин, — да и холодные, возможно, были бы заселены, не будь на земле достаточно мест с более приятным климатом. А потом, живут же королевские пингвины в Антарктике. Почему бы на солнце и не быть королевским саламандрам? Наши прабабки, которые верили, что грешникам суждено жариться в аду на сковородках, знали, что душа — так они именовали это нечто, покидающее тело в момент смерти и наличием которого обуславливается разница между жизнью и смертью, — может жить в огне вечно. И, по-моему, их взгляды на сей счет были куда более научными, чем взгляды моего друга Крокера.