Чтение онлайн

По убеждению Бодрийяра, доминирование С. в современной культуре особо ярко демонстрирует кино, которое “плагиаторствует у самого себя, вновь и вновь тиражируется, переделывает свою классику, реактивирует свои мифы, переделывает немое кино таким образом, что оно становится более совершенным^ нежели изначальное немое кино и т. п.: все это закономерно, кино заворожено самим собой как утраченным объектом, в точности так, как оно (и мы тоже) заворожено реальным как исчезнувшим референтом”

Аналогично оценивает современную культурную ситуацию и Р Барт (см.).По его мнению, человек как носитель языков культуры погружен в знаковую, текстуальную среду, которая и есть тот единственный мир, который ему дан. Как пишет Барт, если древние греки “взволнованно и неустанно вслушивались в шелест травы, в журчание источников, в шум ветра, одним словом в трепет Природы, пытаясь различить разлитую в ней мысль” то “так и я, вслушиваясь в гул языка, вопрошаю трепещущий в нем смысл — ведь для меня, современного человека, этот язык и составляет Природу” В этом отношении, по Барту, практически нет разницы, интерпретировать ли человека как стоящего “перед лицом мира” или как стоящего “перед лицом книги” Соответственно, согласно Барту, феномен “объективности” оказывается в этом контексте “просто одной из форм воображаемого”

В рамках “симуляционного” подхода культурная организация бытия фактически совпадает с универсалией текста: так, Ф. Джеймисон (см.)говорит о “фундаментальной мутации самого предметного мира — ставшего сегодня набором текстов” Постмодернистские аналитики фундированы радикальной трансмутацией традиционного понимания культуры в качестве “зеркала мира” [см. “Философия и зеркало природы” (Рорти)].Речь идет сейчас скорее о правомерности трактовки философской и культурной рефлексии посредством образа “зеркала зеркал”

Следовательно, по справедливой формулировке Барта, сознание никоим образом не является “неким первородным отпечатком мира, а самым настоящим строительством такого мира” Согласно же мнению Ж.-Ф. Лиотара (см.),парадигма постмодернизма зиждется на радикальном отказе от идеи первозданнос- ти, автономной спонтанности, несконст- руированности культурного объекта.

См. также: Симулякр, “Симулякры и симуляция” (Бодрийяр).

(“Le system des objets”) первая книга Ж. Бодрийяра (см.),увидевшая свет в 1968 и наметившая всю дальнейшую проблематику его творчества. Представила собой развернутую критику “общества потребления” Помимо очевидного влияния текстов Р Барта (например, “Нулевой степени письма” “Системы моды”, “Мифологий”) в ней также прослеживаются следы идей К. Леви- Стросса, М. Мосса, Ж. Лакана, Г Маркузе и др.

Во многом заимствуя марксистскую и психоаналитическую фразеологию, Бодрийяр, тем не менее, дистанцируется от структуралистской интерпретации марксизма и психоанализа. Данная установка позволяет Бодрийяру предвосхитить критику собственного постмодернизма (см.)“изнутри” и зафиксировать воплощение концептуальных построений и мифологем постструктурализма (см.)на “реальном”, объектном, иначе вещном уровне. В то же время, Бодрийяра интересуют не столько сами вещи, “определяемые в зависимости от их функции или же разделенные на те или иные классы для удобства анализа, но процессы человеческих взаимоотношений, систематика возникающих отсюда человеческих поступков и связей” При этом основное внимание уделяется им не технологии, представляющей нечто существенное, “глубинный уровень вещей” или денотат, что потребовало бы выявления “ технем ” по аналогии с морфемами и фонемами , а нарушениям связности технологической системы. Его интересует, как “рациональность вещей борется с иррациональностью потребностей” и в каких ситуациях “действует не связная система вещей, а непосредственно переживаемая противоречивость”

В этой связи, Бодрийяр признает некоторую ограниченность метода Барта, поскольку “в вещи коннотация ощутимо изменяет и искажает ее технические структуры”, в силу чего техническая система с неизбежностью ускользает в систему культуры, которая, в свою очередь, “воздействует на технический строй вещей и делает сомнительным их объективный статус” Поэтому, коль скоро “гуманитарная наука может быть лишь наукой о смысле и его нарушении” то “описание системы вещей невозможно без критики практической идеологии этой системы”

Данный подход позволяет Бодрийяру выделить четыре самостоятельных и соотносимых друг с другом ракурса описания “системы вещей”:

“функциональную систему, или дискурс вещей”;

— ‘^нефункциональную систему, или дискурс субъекта”;

“мета- и дисфункциональную систему: гаджеты (от француз, gadget — вещица, забавная игрушка, нефункциональная техническая поделка, “ерундо- вина”, бирюлька. — Н. К.) и роботы”;

“социо-идеологическую систему вещей и потребления”

По Бодрийяру, функциональная система задается оппозицией расстановки и среды. Если технический императив дискурса расстановки предполагает смыслы игры и исчислимости функций вещей, то культурный дискурс среды исчислимость красок, материалов, форм и пространства. В “традиционной обстановке” “действует тенденция занять, загромоздить все пространство, сделать его замкнутым”, а согласованность и монофункциональность вещей символизируют семейные и социальные структуры патриархата. “Обстановка современная” состоит исключительно из вещей, приведенных к “нулевой степени” и освобожденных в своей функции.

Как отметил мыслитель, “буржуазная столовая обладала структурностью, но то была замкнутая структура. Функциональная обстановка более открыта, более свободна, зато лишена структурности, раздроблена на различные свои функции” “Таинственно уникальное” отношение к вещи, служившей знаком личности ее обладателя, сменяется конструктивным отношением организатора порядка и сводится лишь к размещению и комбинаторной игре лещей. Современная расстановка это “кровать без ножек, занавесей и балдахина” разборная мебель. “Окон больше нет, а свет, вместо того, чтобы проникать извне, стал как бы универсальным атрибутом каждой вещи” В то же время, источник света скрыт как “лишнее напоминание о том, откуда происходят вещи” Повсеместно исчезновение зеркал, которое долгое время “не просто отражало черты индивида, но и в своем развитии сопровождало развитие индивидуального сознания как такового”

По Бодрийяру, “человек расстановки” мыслит мир не как дар, который нужно раскрыть и увековечить, но как нечто приобретенное, как изделие, которое можно и должно калькулировать, трансформировать и контролировать. “Субъект есть порядок, который он вносит в вещи, и в этом порядке не должно быть ничего лишнего, так что человеку остается лишь исчезнуть с рекламной картинки. Его роль играют окружающие его вещи. В доме он создает не убранство, а пространство, и если традиционная обстановка нормально включала в себя фигуру хозяина, которая яснее всего и коннотировалась всей обстановкой, то в “функциональном” пространстве для этой подписи владельца уже нет места” В структурах среды краска подчиняется исчислимому бинарному коду теплого и холодного, задающему комбинаторику оттенков. Яркая краска трансформируется в пастельные тона и выступает “более или менее сложным условием задачи в ряде других, одним из составных элементов общего решения”

Согласно мнению Бодрийяра, “именно в этом состоит ее функциональность, то есть абстрагированность и исчислимость” Поэтому даже традиционные, природные краски и материалы выступают лишь в качестве маркера идеи Природы, или “природности” “Домашнюю среду преобразует не “настоящая” природа, а отпускной быт это симулякр природы, изнанка быта будничного, живущая не природой, а Идеей Природы ; по отношению к первичной будничной среде отпуск выступает как модель и проецирует на нее свои краски” Подобное освобождение от “природной символики” намечает переход к полиморфности и снимает оппозицию натурального и синтетического как “оппозицию моральную”

“В чем, собственно, вопрошает Бодрийяр, “неподлинность” бетона по сравнению с камнем?” В этом смысле, разнородные сами по себе краски и материалы в силу своей абстрактности оказываются однородными в качестве знаков культуры и могут образовывать связную интегрированную систему. “Абстрактность делает их подвластными любым сочетаниям” С другой стороны, сущность системы наиболее полно выражается в широком применении стекла.

В стекле — “нулевой степени” материала — сосредоточена, по мнению Бодрийяра, мифологическая “двойственность среды” Стекло означает близость и дистанцию, “прозрачность без проницаемости” благодаря чему оно становится идеальной упаковкой. Посредством прозрачных стен “весь мир вводится в рамки домашнего мирка как зрелище”