Чтение онлайн

Впечатляет! Но размеры основной части Софии Новгородской -34,5x39,3 метра, высота храма -30,8 метра, а диаметр купола -6,1 метра [51. С. 250–251].

В общем, не особенно уступает Новгородская София Киевской, а по высоте так даже чуть-чуть, но превосходит. Так что размеры — сравнимые. И здесь Новгород как-то не уступил.

Приходится сделать вывод — представление о преимуществах Киева… ну, скажем вежливо, — они сильно преувеличены. Это если выражаться очень вежливо.

«Матерью городов русских» назвал Киев Олег; он сделал это по совершенно конкретному политическому поводу. Но ведь и после Олега это определение повторяли тысячу раз. Видимо, Киев и правда вызывал ассоциации с чем-то женским, представлялся своего рода пышной южной красоткой. Ассоциация такого рода связывает город даже с чем-то почтенным, приятным, уважаемым… Но вполне определенно — с женским, пассивным, сдающимся.

А Новгород — он Господин Великий Новгород. Уж Новгород-то определенно мужчина. И не пацан, а зрелый муж, глядящий на «мать городов русских» если и с вожделением — то уж, конечно, не как на ровню.

Если в семье городов русских есть мать, то Новгород по справедливости следует назвать «Отец городов русских». Что удивительно — в отношениях этих городов и правда есть нечто от отношений мужского и женского начал.

Как и подобает отцу, Новгород активнее и бойчее матери-Киева.

Он отец, глава семьи, который учит, навязывает свое мнение, завоевывает, заставляет принять свою династию князей. В духе того времени, папа без зазрения совести поколачивает маму (пять раз на протяжении двух веков задает ей изрядную трепку).

Причем интересно — вот к середине XI века Новгород как-то отступается от Киева. Перестает играть по отношению к нему эту мужскую — активную, наступательную роль… Папа то ли разочаровался в маме, то ли нашел другие объекты для занятий.

И тут же Киев начинают теребить, поучать… подгребать под себя, подводить под свою державную руку владимиро-суздальские князья. Владимир и Суздаль тоже регулярно устраивают трепку матери городов русских. Уважают, ценят, хотят захватить, овладеть… А что? Красивая матрона, видная, вызывает уважение, помимо всяких прочих чувств. А кто овладел — тот кичится и задирает выше голову.

…Но овладевший ведь еще и лупит ее регулярно, эту самую «мать городов русских», вот в чем дело.

Если строить и дальше ассоциации с эдакой средневековой семьей городов русских, то у них появляется и бабушка городов русских — Старая Ладога. Отсюда все началось, из лона Старой Ладоги вышла древнерусская государственность.

В этом случае дружина Рюрика должна выступать в роли коллективного дедушки городов русских… Набегавшись, нагулявшись по всей Балтике, дедушка решил остепениться, сделаться приличным членом общества. С этой целью поял дедушка бабушку, и родился от них немного разбойный, в духе Средневековья, но все же весьма привлекательный Новгород с династией Рюрика во главе. Вырос Новгород, окреп, огляделся, нашел на юге подходящую маму…

Можно еще порассуждать о своеобразной роли поляков в истории «матери городов русских». То появятся, ненадолго овладеют Киевом, опять же отлупят — и сразу назад, едва приблизятся законные владельцы: сначала Новгород, потом Суздаль с Владимиром.

Но боюсь, эти сексуально-исторические описания покажутся читателю уж совсем непристойными и даже обидными для Киева.

Весной 1749 года Конференция (то есть высшее руководство) Академического собрания Санкт-Петербурга поручило профессору Федору Ивановичу Миллеру подготовить к осеннему заседанию речь на тему: «О начале народа и имени российского».

Крупный историк, свободно владевший русским, древнерусским и церковнославянским языками, уже в конце лета представил коллегам текст речи для обсуждения. Среди прочих ссылок на источники и работы предшественников он сослался на статью «De Varagis» («Варяги»), которая была опубликована на латинском языке Готлибом Зигфридом Байером в IV томе Комментариев Петербургской Академии наук.

Текст речи вызвал несколько мелких поправок, и его рекомендовали к печати. Все спокойно и вполне академично… Но тут вмешался тогда еще молодой и невероятно активный Михайло Васильевич Ломоносов. Первоначально он был настроен скорее нейтрально, но тут И. Д. Шумахер заметил: мол, у будущих слушателей может возникнуть негативное отношение к речи…

По-видимому, своим замечанием Шумахер и подсказал, что можно сделать. Михайло Васильевич немедленно сплотил некую «партию» и стал выступать с позиций российского патриотизма. Эту партию он сам и его сторонники называли «русской», но с самого начала в ней кроме Н. И. Попова и С. П. Крашенинникова состояли еще И. Фишер и Ф. Г. Штрубе-де-Пирмонт.

Партия считала, что в этом случае научная истина вообще не очень важна. Главное — что «норманизм» задевает чувства русского народа, оскорбляет русский народ, утверждает неполноценность русских, доказывает неспособность русских создать собственное государство. То есть получается — «русская партия» вовсе не оспоривала научные выводы Ф. И. Миллера и Г. 3. Байера, но им было предъявлено несколько достаточно тяжелых политических обвинений.

«Дискуссия продолжалась в течение 1749–1750 гг. и заняла 29 занятий Академической конференции» [52. С. 21]. В результате этих почти годовых разборок деятельность Академической комиссии оказалась практически парализованной: академики и адъюнкты выясняли, кто такие россы, а заодно — кто к какой партии принадлежит. Как обычно и происходит в таких случаях, «немецкая» и «русская» партии меньше всего заботились о торжестве истины — но «зато» чрезвычайно заботились о собственном первенстве в Академии наук. Состав этих «партий» постоянно менялся, тасовался, вчерашние «русские» постоянно и очень легко становились «немцами» и наоборот, и все это безобразие не имело ничего общего с национальностью участников. Не имело оно ничего общего и с наукой… но многим приносило весьма существенные дивиденды.

Положение самого Ломоносова в Академии наук очень упрочилось. Сам И. Д. Шумахер — интриган и политический боец с колоссальной квалификацией — начал так его бояться, что старался при виде Ломоносова незаметно исчезнуть, а на заседаниях изо всех сил старался не высказываться при Ломоносове, даже на самые невинные темы.

Что самое характерное — Ф. И. Миллер никогда не участвовал ни в какой партии — ни в «немецкой», ни в «русской». Всю жизнь он занимался только одним — наукой и организацией науки. На какое-то время Академия притормозила публикацию его речи… Но как только запрет сняли, Миллер тут же ее опубликовал. Едва рассеялся дым баталий, как Федор Иванович возобновил публикации своего «Собрания по русской истории».