Чтение онлайн

Однажды Санька вбежал в дом, запыхавшись от быстрого бега:

— Мам! Скорей! Ружье дай! Тюлень! Тюленя стрелю!

Не дожидаясь ответа, он сорвал ружье со стены, вогнал патрон в патронник и кинулся на двор. Накинув платок, Марья побежала за ним.

— Сань... Санечка! Куда ты, сынок?

— Ти-шшша... Тюлень, мама! Промысел... Когда еще отец вернется, а тут мясо, сало... Вон, гляди, видишь?

Санька ткнул рукой в сторону большой полыньи, протянувшейся среди льдин в полукилометре от берега... Действительно, черная гладь воды была вспенена и в этой пене катилась бусиночка. Это была тюленья голова. Больше некому быть...

Чтобы не испугать зверя, они стали обходить полынью по полукругу, стараясь все время быть против ветра. Спустившись на лед залива, они уже не видели ни полыньи, ни тюленя. Долго шли они, задыхаясь от напряжения. Приходилось перелазить через груды льда, одолевать торосы, выбираться из глубокого снега, наметенного ветром в щели меж льдинами. Они шли и не знали, ждет ли их добыча или тюлень нырнул и ушел куда-нибудь в морские просторы.

Но какой охотник не знает основного правила охоты: терпение, терпение и терпение! На Новой Земле к этому правилу привыкают с первых лет жизни, иначе не проживешь.

Только через полтора часа добрались они до полыньи и вышли к ней с противоположной стороны, от моря.

Тюленя нет. Неужели столько трудов понапрасну?

Вдруг Санька схватил мать за руку и замер. У края полыньи вспенилась вода, пузыри показались. Вынырнул тюлень и уставился на них своими большими круглыми глазами. Он смотрит не мигая, а усы его смешно шевелятся.

Раньше чем Санька успел поднять ружье, голова исчезла. Рябь сошлась над тюленем, и снова гладко чернела вода, точно никакой жизни в ней не было.

Не обращая внимания на леденящий холод, они притаились за торосом и терпеливо ждали. Мать прошептала:

— Мал ты еще, сынаш, дай-ка ружье, сама стрелю...

Санька подчинился неохотно. Давно уже мечтал он о первом настоящем выстреле по зверю. Но не станет же он на охоте спорить.

Мать сжала в руках оружие, и оба они впились глазами в поверхность полыньи.

Прошло несколько минут, снова вынырнул тюлень, на этот раз у противоположного конца полыньи. Для картечи — далеко. Опять ждали они за торосом. А тюлень беспечно играл на их глазах. Он то нырял в глубину, то появлялся, чтобы отдышаться, — кашлял, чихал, мотал головой и водил усами по сторонам. Наконец, когда он вынырнул неподалеку от них, у матери как на зло от волнения отнялись силы. Она вскинула ружье, но в дрожащих руках ствол ходил во все стороны.

— Зря заряд изведешь, — зашипел Санька и взял из ее рук оружие.

Мать отдала без сопротивления. Санька стал наводить мушку. Но ружье было ему не по силам. Одно мгновенье ему казалось, что ничего у него не выйдет, что он самый бездарный охотник в мире, — он готов был даже разреветься с досады. Но он быстро сообразил и пристроил ствол на выступе льдины. Теперь ему стало гораздо удобней. Ствол больше не ходил по сторонам. Оставалось только как следует навести мушку.

На счастье, тюлень на этот раз долго оставался на поверхности. Санька приложился как следует, проверил глазом и нажал спуск. Грохнуло среди льдов, покатилось по морю... Тюлень забился, стал хлестать ластами. В темной воде появился красный ручеек. Тут только мать и сын сообразили, что выстрел сделан впустую. Не достать им тюленя. Забыли они взять с собою гарпун [6] и веревку. Перестанет зверь биться и осядет, пойдет ко дну.

Марья посмотрела на Саньку. У того лицо окаменело, только ноздри трепетали. И раньше чем Марья сообразила, Санька бросил ружье, скинул с себя ватник и прыгнул в воду, к тюленю. В два взмаха он очутился у туши. Тюлень как раз затих и начал погружаться в воду. Санька подхватил его и стал грести свободной рукой к краю льдины.

Марья сначала растерялась, не знала, что делать... Потом сообразила, что это сын ее, надежда, бьется в ледяной воде... Он мал еще, сил у него мало... Она кинулась к нему, готовая броситься в воду.

— Стой! — крикнул Санька. — Упадешь в воду, кто меня вытянет?

Окрик остановил Марью. Она протянула руки к сыну и так застыла, готовая на все лишь бы чем-нибудь помочь сыну.

— Вот, тащи, — сопя, говорил Санька, выталкивая тушу на лед. — Тащи же, тяжелый, чёрт...

Марья сорвала с себя кушак, обмотала тюленя, Санька толкал его сзади. Еле удалось им вытащить пятипудовую тушу на лед.

Санька вдруг побледнел, закрыл глаза. Руки его соскользнули со льдины, он стал погружаться в воду.

— Саня! — крикнула Марья. — Сане-е-чка! Господи! — и опять кинулась к нему.

Санька открыл глаза, попробовал улыбнуться, чтобы успокоить мать, и тихо сказал:

— Ку-шак... Кушак давай... Чего стала? Потону ведь. Кушак!

Марья рванула кушак с тюленя, бросила Саньке конец. Он поймал его. Но пальцы у него одеревянели. Тогда он вцепился в ткань зубами... Марья потянула кушак. Санькина голова показалась над краем льдины; она схватила его за плечи и вытянула из воды. Тотчас же Санька стал замерзать. Мокрая одежда сковала его ледяной броней.

Мать стала трясти его:

— Бежим сынок! Бежим, родненький! Гляди, чтоб нам тут не поморозиться... Бежать домой надо, домой, сынок!

С трудом двинулся Санька. Марья набросила на него ватник, обняла, прижала к себе и поволокла к дому, теперь уже напрямик

Горы были в куреве. По небу метались облака. Солнце светило мутно. Снег стал липким. Собаки плелись шагом. Полозья скрипели точно жаловались. Ефим подгонял собак и, поглядывая на небо, на далекие горы, неодобрительно качал головой. Он вставал с саней, чтобы облегчить собакам труд, и садился, когда дорога становилась лучше. Но он не переставал торопить упряжку:

— Ля, ля, милые... Погода собирается... Ля, ля...

Они находились посреди залива, когда налетел первый порыв шторма. Сразу стало серо, мрачно, поползли потоки снега по льду, поднялись потом стеною, и так эти стремительные снеговые наметы. провожали Ефима весь его путь. Ухало, крякало, выло и гремело. Горизонты плясали перед носом. Где что находится, куда ехать — сразу не разобрать. А под дрожащим льдом, у Ефима под ногами — полтора километра воды, отделенной от него только двухметровым пластом льда.

Спасение было теперь в быстроте. До любого берега тридцать километров. Прямо на юге, если удастся выбраться на берег, можно укрыться в этапной избушке. В прошлом году Ефим и дров там оставил, на всякий случай. Если не удастся дойти до избушки, можно залечь где-нибудь меж скалами, на берегу лишь бы добраться.

Он прыгнул в сани, крикнул:

— Эх, милые! Ля! Ля! — и стал тыкать хореем невидимых в вихре собак.

Точно понимая опасность, собаки рванули и понесли. Куда девалась усталость! Собаки мчались, как бешеные. Ни сугробы, ни повалившиеся торосы, ни трещины — ничто, казалось, уже не могло задержать их. Сани ныряли, переваливались с боку на бок, прыгали... Ефим напрягал все силы, чтобы не сорваться. В таком шуме голосом собак не остановить, а отстать от упряжки — погибнешь.