Чтение онлайн

Была она женщиной пожилой, до неприличия крупной и даже для отечественного психиатра неправдоподобно глупой и невежественной.

— В надзорную палату Айзенштадта! — с разгону приказала могучая Даздраперма Спиридоновна. — Чего вы здесь столпились? Ничего здесь нету интересного, расходитесь все, ходите все отсюда, ходите же все, ну! — заторопила она попритихших с ее появлением пациентов.

— Стойте, стойте, — закричал со своей импровизированной трибуны отец Федор, — слушайте, слушайте меня! Все меня слушайте, все! Я знаю! я понял! я пророк!! — истошно замахал он ручками. — Я знаю: Царствие Божие пришло, слышите, Царствие Божие! Слушайте, слушайте, все меня слушайте: я! объявляю!! коммунизм!!! Теперь, слышите, теперь нас всех отсюда выпустят, ура-а-а!!! — захлебываясь от восторга, возопил он в торжестве своем, и, как по заказу, заполошный голубь вырвался из курилки в коридор и заколотился, заметался над толпой, роняя сизые перья.

— В надзорную палату Федорова! — еще раз приказала исполинская Даздраперма Спиридоновна. — Что здесь происходит? Почему всё время музыка? Кто позволил музыку? Музыку, уберите музыку!!!

Сметая всех на своем пути, медсестра Эльвира бросилась в столовую и с грохотом обрушила крышку фортепьяно. «Ой-ёй-ёй-ёй-ёй-ёй-ёй-ёй!» — тоненько-тоненько заверещал там Анчута, а в коридоре из чуланчика вывалился придремнувший мужичок Афонькин, вместе с ведрами и швабрами загремел прямо под ноги заведующей и горько-горько заплакал.

— В надзорную палату Афонькина! — в третий раз распорядилась Даздраперма Спиридоновна, и непропорционально мелкое лицо ее стало похожим на рыльце горгульи.

— Это не я, это не меня, нет, меня не надо… — захлебывался на полу перепуганный Афонькин, прижимая к груди куцый узелок. — Это он меня туда, он, это всё он, он, он!.. — рыдая, указывал он на Михаила.

Миха растерялся.

— Ты что, Афоня? — ошарашенно спросил он. — Что ты придумываешь, Афонькин, опомнись! — шагнул он к зареванному мужичку, перепуганно сжавшемуся в комочек.

Возможно, движение было резким, слишком резким — настолько резким, что санитар Иваныч, хотевший задержать Миху, подался следом за ним, споткнулся о чью-то услужливо подставленную ногу и растянулся на полу.

— Что за черт! — еще резче развернулся Михаил, а санитар подался к стене и спешил подняться на ноги.

— Взять его, взять его сейчас же! — разорялась заведующая. — Хватай его, держи! В надзорную, в надзорную его! Пижаму снять и не возвращать! Привязать его и не отвязывать! В туалет без сопровождения не допускать! Лечить его!!! — зашлась она в самой настоящей истерике.

— Да что за бред такой?! Я-то здесь при чем?! — отчаянно пытался прекратить это сумасшествие Михаил, но санитар уже был на ногах и решительно навалился на него, а Жорик с Зуичем дружно поспешили Иванычу на помощь.

Получилась свалка.

В первые мгновения Миха не сопротивлялся. Нет, кем-кем, но малахольным задохликом он не был, драться умел, однако не любил, зная за собой способность в критических ситуациях самым непредсказуемым образом звереть. Вот и теперь он старался не сорваться, но когда бывший борец и некогда даже чемпион Жорик со спины взял его в захват, обдав нестерпимым запахом пота и мочи, а бывший прапорщик Зуев с причмокиванием саданул по почкам, Михаил сознательно, почти что сладострастно спустил себя с предохранителя.

Зуича он сумел отбросить, санитар получил коленом в пах и отвалился. Бывшего борца Миха вбил в стену и, крутнувшись на месте, обрушил его на скрючившегося санитара. Продолжая круг, Миха встретил Зуича ударом ноги, грамотно впечатал пятку в солнечное сплетение, извернулся и принял на кулаки прыгнувшего на него Жорика. Стоптанные больничные тапки слетели в самом начале потасовки, ноги в носках скользили по паркету, но положить себя Михаил не позволял, дрался бешено, о последствиях больше не заботился.

Долго это продолжаться не могло. Два больничных месяца даром Михаилу не прошли. Дыхание сбилось, реакция была замедленной, ударам не хватало точности и силы. С минуты на минуту должна была примчаться бригада санитаров из буйного отделения, но и без них трое разъяренных нападавших в конце концов его бы завалили и добро если бы не покалечили.

В драку вклинился Петрович.

— Не пыли, Мишаня, не пыли, — приговаривал он, оттирая Жорика, — не пыли ты, понимаешь… да не пыли же ты! — работал он локтями, а Жорик с остекленевшим взглядом, будто не видя его, пытался добраться до Михаила.

— Да я-то здесь при чем?! — хрипел Миха, ухитряясь в очередной раз уронить санитара и тут же отшвырнуть Зуича; тот угодил прямо в руки Рамзану, который поймал его и придержал за плечи.

— Не лезь, зачем ты лезешь, не надо тебе, не твое же дело, — уговаривал его Рамзан.

— Убью гада, убью, раздавлю падлу! — бешено вращал глазами бывший прапорщик. — А ты… ах, ты… да пошел ты, гнида ты узкоглазая!! — вывернулся он из рук Рамзана и дал ему под дых.

— Прекратите, прекратите все, сейчас же прекратите! — без передышки кричала заведующая. — Расходитесь, расходитесь же! Все, все ходите отсюда, все, все, все!! — в панике повторяла она как заведенная, но никто ее не слушал.

Вокруг творилось нечто. Больные волновались, теснились, напирали, Эльвира и Леночка бестолково расталкивали их, только увеличивая сумятицу. Пользуясь моментом, шустрый наркоман Кирюша прошмыгнул в процедурную и вовсю шарил по аптеке. Правозащитник Мартышкин отступил в пустую палату, выудил из-под Михиной подушки блок сигарет и торопливо засунул его под свой матрас; разумеется, сохранять и возвращать курево он не собирался.

Свистопляска в коридоре продолжалась. «Я домой, я домой хочу, — скулил позабытый всеми Афонькин, — я домой должен ехать, домой, домой, домой…» «Нас всех сегодня выпустят, выпустят, — с шаткого больничного стула благовествовал отец Федор, — теперь нас всех отпустят, ура-а-а-а-а-а-а!!!» «Гы-гы-гы! — исходил на слюну треугольный Шарик, — гы-гы-гы-гы-гы-гы-гы!!!» — восторженно бил он в ладоши, и над всем этим носился сизокрылый голубь и раскатывался сорванный бас Даздрапермы Спиридоновны: «Прекратите… немедленно прекратите… прекратите все… прекратите… прекратите… прекратите…»

Прежде всех выбыл из борьбы Жорик. Внезапно он запнулся, с хрипом обвалился на пол, ударившись головой, выгнулся и с пеной у рта заколотился в эпилептическом припадке. В тот же момент зареванный Афонькин побежал к выходу, бросился на дверь, словно ее перед ним не было, выбил ее, вывалился в тамбур, там столкнулся с подоспевшими саниатарами из буйного, рухнул им под ноги и по-животному завыл. И в довершение всего этого безобразия из «овощехранилища» безмолвно вышел абсолютно голый Вечный Жид, не замечая никого и ничего прошествовал сквозь затихшую толпу и ровнехонько посреди коридора, не сбиваясь с шага, обильно, как после клизмы, обгадился… И всё как-то разом прекратилось и разрешилось. Во всяком случае, для Михаила, который сдался и позволил обрядить себя в смирительную рубашку. Без излишнего рукоприкладства его препроводили в надзорную палату и привязали к койке. Так он и лежал, когда четверть часа спустя в окне курилки заметили вывороченную решетку, а в столовой нашли Зуича с пробитым табуреткой черепом. На отделении недосчитались Рамзана и Петровича, но Михе, по крайней мере, за труп и за побег отвечать как будто не пришлось.

Свободные места в надзорке быстро заполнялись. Койка слева от Михи пока что пустовала, к правой приторочен был Айзенштадт, дальше трепыхался несмирившийся отец Федор. Санитары из буйного действовали споро, сдержанно и бессловесно. Всех клиентов поочередно развязывали, кололи им аминазин, затем снова фиксировали к железным поручням кроватей. Михаилу причиталось больше других, толстуха Эльвира глядела на него с некоторой жалостью, симпатяшка Леночка отводила взгляд. Заведующая отсутствовала, апеллировать к санитарам и медсестрам было бессмысленно, приходилось молча терпеть и готовиться к крупным неприятностям.