Чтение онлайн

— Кончится, кончится этот срач, наведут порядок в России-матушке! — встрял козлобородый товарищ. — Скоро Горбатого могила исправит, скоренько его…

— Да кто ж исправит, батенька, кто же наведет-то? — съехидничал коробейник. — Патриотики бесноватые, поди?

— Сам ты бесноватый, дерьмократ розничный, — окрысился козлобородый товарищ.

— Козлище ты, — вздохнул коробейник.

Товарищ сделал козью морду. Назревала драка… «И сделав бич из веревок, — откомментировал издалека радиофицированный проповедник, — выгнал из храма всех, также и овец, и волков, и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул…»

Козлобородый, впрочем, рассосался.

Роман прошел под Подьяческим мостом, на котором стоял утренний сморчок с помпончиком и, словно дирижируя, размахивал руками и притоптывал. Музыканты старались как могли, наяривая «Ойру». Сморчок ликовал. По рядам деловито пробирались христианствующие и раздавали глянцевые брошюрки; брали не слишком рьяно, кто-то, впрочем, сейчас же выставлял их на продажу. Некоторые покупали.

По набережной в обратную сторону проплясали кришнаиты, расплескав по сторонам интуристов, выходящих из автобусов. Интуристы, жизнерадостные, как молочные поросята, выстроились у парапета и глазели по сторонам. Замелькали видеокамеры; многие в канале отворачивались, отмахивались, прикрывались руками.

Самые жизнерадостные гости спустились вниз. Один из таких оптимистов, улыбчиво открещиваясь от настырного детины с варварским треухом, заинтересовался фотоаппаратом.

— Is this camera puted by? — спросил он Романа. — Э-э… купить, yes?

— Дорого, — предупредил Роман, — the price is large.

Импортный гражданин со знанием дела повертел в руках заслуженный отечественный «Горизонт», прицокнул и кивнул.

— How much? — уточнил он. — Э-э… цена, yes?

— Стошка, — ненавязчиво сказал Роман, — one hundred dollars.

— O’key! — легко согласился жизнерадостный, расплатился и заодно приобрел чудовищный треух, который тут же и напялил. Соплеменники наверху дружно зааплодировали.

Роман сунул стодолларовую купюру в карман и рукавом отер лоб. Духота была предгрозовой.

Возле очередной лестницы он попал в затор. Кучковались вокруг вертлявого картежника-кавказца; большинство любопытствовало, рисковали мало и напрасно. Среди публики вырисовывались два южных мальчика-качка, прикрывающие шулера.

Роман задержался. Рядом терпеливо скучал бравый громила в крапчатой десантной форме. Другой двухметроворостый, не иначе как проигравшись, тяжело и неласково разглядывал вертлявого. Вертлявый зазывал, виртуозно тасуя колоду. Качки подначивали публику.

Роман еще раз заценил проигравшегося. Крапчатый был мрачен и задумчив. Оркестрик выдал барабанную дробь. Романа понесло.

Он протолкался между любопытствующими, присел на корточки и спросил:

— В «очко» играем?

— Что ставишь?

Роман предъявил сотню. Вокруг оживились. Вертлявый осторожно потер пальцами новенькую купюру и сказал:

— Я банкую.

— Валяй, — легко согласился Роман, — только свое выложи…

Вертлявый выложил зеленые и сдал карту.

— Еще, — сказал Роман, едва приоткрыв пиковую даму; знойный амбальчик, сунувшийся к нему за спину, напоролся на крапчатый локоть. — И еще…

На четвертой карте Роман удовлетворенно остановился. Вертлявый открыл туза. В публике, отвлеченной южанами, произошло какое-то движение. Катала стрельнул глазами — и тут Роман схватил его за руку. Из-под манжета выпала карта.

Кто-то присвистнул. Роман быстро взял деньги. Шулер хапнул его за рукав. Задумчивый громила с видимым удовольствием врезал ногой по вертлявой роже. Качки бросились на помощь, публика шарахнулась. Романа сбили с ног, его карты, на которых был перебор, разлетелись. Вертлявый лежал и не рыпался. Кавказцу, махнувшему было кастетом, двухметроворостый с гаканьем вбивал сапог в промежность. Второй крапчатый обстоятельно размазывал своего клиента по граниту.

— Вот так, вот так, — приговаривал вездесущий козлобородый в джинсах, стоя в сторонке. Ухарь, так удачно освободившийся от нелепого треуха, поворотился и сплеча засветил ему между глаз. Товарищ шмякнулся, лягнув воздух белыми кроссовками.

Взвизгнула скрипка. Заголосила баба со слоновьими ногами. Музыка захлебнулась, только грустный толстяк с трубой продолжал делать «бу-бу-бу». На мосту дурачок с помпоном махал руками, будто собирался взлететь, — и внезапно пошел прочь.

Десантура вдохновенно мочила гастролеров. Русский люд, только что дружно крывший «черножопых», помалу начинал этим «чернозадым» сострадать. Засвистели. К месту побоища ломился милицейский патруль с резиновыми «демократизаторами». Роман поспешил смыться.

Зелень, взятую у недоделанного каталы, он, не торгуясь, сдал первому же перекупщику у шумного Вознесенского моста.

Здесь начинался рынок побогаче. Здесь соотечественники жадно и трусовато торговали дорогой аппаратурой, привозным тряпьем и обувью, импортным кофе и сигаретами. Здесь теснились кавказцы и азиаты, полурослики-корейцы и китайцы с кожей. Здесь было делово и гнило.

Здесь ветхая старушка, петербургский божий одуванчик, затертая к стене со своей меховой кацавейкой, была крайне неуместна.

Старуха беспомощно смотрела на краснощекую хохлушку, которая, брюзгливо поджав губки, теребила мех. Рядом молодой мордатый хохол в национальных цветах лущил семечки. Роман подошел. Старушка просила мало, самостийные давали втрое меньше. Слезящиеся глаза старухи, готовой согласиться, беспомощно мигали.

— Вон отсюда, — негромко сказал Роман.

Хохлушка встрепенулась, хохол, сплевывая, поворотился к нему.

— Вон, — тихо и бешено повторил Роман.

Жовто-блакитный раскрыл рот. И закрыл. И опять раскрыл, но стушевался и потянул свою брюзгливую молодуху, поняв, что сейчас его будут не бить, а почему-то сразу убивать.

— Что ты, сынок? — испуганно пролепетала старушка. — Побелел ты весь…

Роман, как мог, улыбнулся:

— Что-то товар не по сезону, бабуля?

— Да жить-то надо, сынок, — ответила она и замигала пуще прежнего. — Мужа я только что похоронила, всё и выложила… Всю жизнь вместе, считай. Всяко было, сынок, я и похоронку на него в сорок третьем получила, а вот ведь сколько прожили. И детей пережили… Помереть бы мне теперь — а как помрешь? Ведь и схоронить-то некому…

Она заплакала, всё еще боязливо поглядывая на Романа.

— Уберите это… хотя бы до осени, — сказал он.

Старушка, всхлипывая, покорно засунула кацавейку в авоську. Роман выгреб из кармана только что полученные деньги и протянул ей. Старушка моргала — и неожиданно взяла:

— Вот и будет мне на помин…

Ощутимо посвежело. Шумели тополя на набережной. Ветер, сжатый гранитными стенами, прокатился по теснине канала, вздымая со дна песок, грязный свалявшийся пух и мусор; кое-где разлетелся товар. Резко потемнело — и вдруг всё стихло: и деревья, и шумный Вознесенский проспект за спиной, и даже люди, поглядывавшие на нависшее тяжелое небо…