Чтение онлайн

Как обстоит дело в отношении доказательств? Было бы, разумеется, совершенно нелепо говорить о доказательствах той сплошной фантастики, которой переполнены и обвинительный акт, и речи обвинителей, по поводу «всемирного заговора» с участием в нем митрополита и других подсудимых. Впрочем, не больше доказательств и в другой, стремящейся быть конкретной, части обвинения, относящейся к возбуждению, будто бы, митрополитом верующего населения против советской власти.

В чем усматриваются доказательства этого деяния? Единственно в том, что, будто, митрополит через близких ему лиц распространял в народе переписанные на пишущей машинке копии своих заявлений в Помгол.

Защита отрицает самый факт подобного распространения. Нет надобности говорить о том, что ни по форме, ни по содержанию означенные заявления совершенно не соответствуют понятию о воззваниях духовного пастыря к пастве. Но независимо от этого против этого обвинения — неумолимая действительность и логика событий. Защита представила ряд номеров советских газет, из которых видно, что еще до изъятия, а также и во время такового заявления митрополита в Помгол неоднократно оглашались советской печатью. Следовательно, сама же советская печать способствовала тому, что десятки тысяч экземпляров заявлений митрополита проникли в народные массы.

Какое же значение и цель — по сравнению с таким массовым распространением — могли иметь несколько десятков копий, сделанных на пишущей машинке (самое большое 100–150 копий, по предположению обвинения). При данных обстоятельствах предъявлять к митрополиту подобные обвинения — не равносильно ли обвинению кого-либо в том, что он, желая способствовать распространению огня, уже охватившего со всех сторон огромное здание, бросил в пламя… горящую спичку, или, с преступной целью усилить наводнение, приблизился к несущимся навстречу бурным волнам и… выплеснул в них стакан воды.

Все такие «данные», представленные обвинителями, свидетельствуют, в сущности, лишь об одном: обвинение как таковое не имеет под собой никакой почвы. Это ясно для всех. Но весь ужас положения заключается в том, что этому сознанию далеко не соответствует уверенность в оправдании, как должно было бы быть. Наоборот: все более и более нарастает неодолимое предчувствие, что, несмотря на фактический крах обвинения, некоторые подсудимые, и в том числе митрополит, — погибнут. Во мраке, окутывающем закулисную сторону дела, явственно виднеется разверстая пропасть, к которой «кем-то» неумолимо подталкиваются подсудимые… Это видение мрачно и властно царит над внешними судебными формами происходящего процесса, и никого эти формы обмануть не могут.

В заключение Я.С. Гурович сказал приблизительно следующее:

Чем кончится это дело? Что скажет когда-нибудь о нем беспристрастная история?

«История скажет, что весной 1922 г. в Петрограде было проведено изъятие церковных ценностей, что, согласно донесениям ответственных представителей советской администрации, оно прошло, в общем «блестяще» и без сколько-нибудь серьезных столкновений с верующими массами.

«Что скажет далее историк, установив этот неоспоримый факт? Скажет ли он, что, несмотря на это и к негодованию всего цивилизованного мира, советская власть нашла необходимым расстрелять Вениамина, митрополита Петроградского, и некоторых других лиц? Это зависит от вашего приговора».

«Вы скажете мне, что для вас безразличны и мнения современников и вердикт истории. Сказать это не трудно, но создать в себе действительно равнодушие в этом отношении невозможно. И я хочу уповать на эту невозможность».

«Я не прошу и не «умоляю» вас ни о чем. Я знаю, что всякие просьбы, мольбы, слезы не имеют для вас значения, — знаю, что для вас в этом процессе на первом плане вопрос политический, и что принцип беспристрастия объявлен неприменимым к вашим приговорам. Выгода или невыгода для советской власти — вот какая альтернатива должна определять ваши приговоры. Если ради вящего торжества советской власти нужно «устранить» подсудимого, — он погиб, даже независимо от объективной оценки предъявленного ему обвинения. Да, я знаю, таков лозунг. Но, решитесь ли вы его провести в жизнь в этом огромном по значению деле. Решитесь ли вы признать этим самым пред лицом всего мира, что этот «судебный процесс» является лишь каким-то кошмарным лицедейством. Мы увидим»…

«Вы должны стремиться соблюсти в этом процессе выгоду для советской власти. Во всяком случае, смотрите, не ошибитесь…

Если митрополит погибнет за свою веру, за свою безграничную преданность верующим массам, — он станет опаснее для советской власти, чем теперь… Непреложный закон исторический предостерегает вас, что на крови мучеников растет, крепнет и возвеличивается вера»…

«Остановитесь, подумайте над этим и… не творите мучеников…»

Само собой разумеется, что нами приведен лишь весьма краткий (по необходимости) очерк речи защитника.

В связи с речью Я.С. Гуровича нужно отметить одно обстоятельство, весьма показательное для характеристики настроения, вызванного процессом в среде не только верующих, но и коммунистов, — рядовых, разумеется.

Ввиду аплодисментов, сопровождавших кровавые «рефрены» Смирнова, защита опасалась контрманифестации со стороны настоящей, «вольной» публики… Поэтому, еще до своих речей, защитники «агитировали» среди публики, прося ее воздержаться от всяких внешних проявлений своих чувств, в интересах как подсудимых, так и самой публики, могущей подвергнуться всяким репрессиям.

Я.С. Гурович счел даже необходимым в своей речи предупредить еще раз публику о том же, указав, между прочим, в своем выступлении, что он просит и надеется на то, что все — и враги, и друзья — его выслушают со вниманием и, главное, в должном спокойствии. «Не забывайте, — прибавил он, — что я говорю от лица человека, который, может быть, обречен на смерть, а слова умирающего должны быть выслушиваемы в благоговейной тишине».

Но столь долго и насильно сдерживаемое настроение публики, все-таки прорвалось, и этот момент совпал с окончанием речи Я.С. Гуровича, которая была покрыта долго не смолкавшими аплодисментами. Трибунал заволновался, хотел было «принять меры», но оказалось, что в аплодисментах приняли живейшее участие… многочисленные коммунисты, занявшие часть зала. Столь неожиданный состав аплодировавших объясняется тем, что рядовые, «массовые», коммунисты не приветствовали данный процесс и, как выяснилось впоследствии, довольно откровенно выражали свое возмущение по этому поводу.

Не лишено также интереса отношение трибунала к речи защитника. Следует признать, что во время речи трибунал держал себя внешне корректно. Я.С. Гурович не был ни разу прерван (его объяснения в защиту митрополита заняли свыше шести часов). Очевидно было даже, что трибунал слушает защитника с полным вниманием. Чем объясняется такое отношение трибунала, — заранее ли принятым решением предоставить защитнику полную свободу объяснений, или же неожиданностью высказанной суровой правды, которую вряд ли часто приходилось слышать советским трибуналам, — судить не беремся. Публике даже казалось, что во время речи защитника трибунал иногда как будто проявлял признаки сочувственного волнения. Это не невозможно. Из живых людей все-таки очень трудно сделать совершенных манекенов, как ни старались большевики. В конце концов, члены трибунала сотворили, конечно, волю пославших их, но быть может, не без некоторой горечи в душе.

Судебные прения окончились. Очередь — за последним словом подсудимых.

Председатель делает распоряжение о прекращении с этого момента стенографирования процесса. Цель этого характерного распоряжения весьма понятна. Большевики не желают закрепления и распространения среди населения тех речей, которые произнесут подсудимые в эти трагический минуты…

«Подсудимый Василий Казанский, — обращается председатель к митрополиту, — вам принадлежит последнее слово».