Чтение онлайн

За соседним столом стоял шум и треск – Чук и Гек рубали борщ. Матвей тоскливо поглядывал на пустую тарелку и пустую рюмку. Под борщ нам принесли замороженный графинчик – граммов двести водочки.

Я села за стол. Матвей взбодрился, посмотрел на меня вопросительно.

– Наливайте, Вы, кажется, зарока не пить пока не давали.

Матвей быстро, но без суеты налил в рюмки граммов по тридцать.

– Вы очень красивая, – сказал и, не дожидаясь моей реакции, выпил.

Я выпила без реакции. Нам уже принесли супницу и сметану. Матвей потянулся к крышке. Я хлопнула его по руке:

– Руки прочь от борща! Я же не тянусь к бутылке.

Он любовался, как я наливала ему в тарелку борщ, клала сметану, отламывала хлеб.

– Вы очень красивая женщина.

– Я знаю, а Вы это только на озере заметили, да?

Себе я тоже налила швейцарского борщеца. Капусту покрошили какими-то ромбами, свеклу и морковку кубиками, картошку соломкой – в общем, от борща в этом супе были цвет и вкус сметаны.

– Конечно, там. Коротко стриженую женскую голову трудно назвать привлекательной.

– Кому как.

– Все, кто говорят иначе, врут. Поверьте мне.

– А Вы на каком языке рецепт борща давали?

– На английском.

– Уверены? Вас явно не поняли.

– У меня хороший английский.

– Кто Вам сказал?

– Пятерка по языку в аттестате выпускника английской спецшколы.

– А борщ Вы сами когда-нибудь варили?

– Нет.

– Ясно, Вы заказали не борщ, а суп с капустой, морковкой, свеклой, картошкой и сметаной.

– Возможно, а мне нравится – сил нет уже есть их протертые супы-пюре.

– Почему не наливаете?

Матвей наполнил рюмки.

– Теперь Ваш тост, – Матвей поднял рюмку.

Я задумалась.

– Странно, даже не знаю, за что и выпить.

– Я думал, скажете «за встречу».

– Так мы для аппетиту пьем или уже для разговора?

– Как-то само собой от борща и котлет ушли к Вашей красоте.

– Так давайте вернемся к котлеткам и за них выпьем.

– А что за них пить? Котлетки надо есть, давайте уже просто так выпьем, – Матвей заглотнул водку и принялся разбирать котлеты.

Я последовала его примеру. После второй рюмки в глазах зажегся блеск. В разговор пришла легкость.

– Думаю, нам еще графинчик надо заказать, – я мечтательно закатила глаза.

– Что такое?

– Кажется, у меня появился тост.

– А у нас на один тост еще есть, – Матвей разлил остатки водки, – я весь – внимание.

– За друзей!

– Думаю, мы на правильном пути!

– А давайте на брудершафт?

– Сам стеснялся Вам предложить – уж простите.

Мы скрестили руки, выпили водку и поцеловались троекратно. Мне чудом удалось избежать долгого поцелуя – пришел официант и принес кофе.

– Закажи водки, – я прошипела Матвею.

Он заказал еще один графинчик.

– Ты решила напиться, чтобы не слушать или не говорить?

– Не запомнить лишнего чтобы.

– А как понять, что лишнее, а что нет?

– Тут на интуиции. Ты не обидишься, если я на тебе пример найду?

– Надеюсь, не в виде блох.

– Нет, но яркий пример лишнего в твоем облике присутствует – ботинки. Уж прости, но они у тебя дурацкие! Не модные, не стильные, а просто дурацкие.

Матвей помолчал, потом начал говорить каким-то новым голосом:

– Вчера я бы тебе сказал, что это не твоего ума дело – в лучшем случае. Сегодня утром я бы просто промолчал. А сейчас я тебе отвечу – это очень правильные ботинки и очень дорогие, поверь, есть такое особое направление в моде, о котором не сообщают глянцевые журналы – ботинки для протезов.

Я протрезвела. До меня дошло, почему у него такая неровная походка, почему он отказывался купаться, почему не мог ступать тихо. Мне стало неловко. Я не знала, что сказать. То ли извиняться, то ли постараться делать вид, что это обстоятельство ничего не меняет.

– Наташа, только не начинай меня жалеть, пожалуйста, и извиняться. Я не болен – просто я такой. Так вышло. Это я должен просить у тебя прощения – ты и не предполагала, насколько серьезный разговор тебя ждет.

Я собралась и без тени шутки спросила:

– Почему мне? Матвей?

– Что-то в твоей прическе мне говорит, что ты меня поймешь.

Я почувствовала спазмы внизу живота. Захотелось сжаться в клубок и постараться выдавить возникающую боль.

– Матвей, мне нужно немного побыть одной.

– Ты вернешься? – он спросил спокойно.

– Да, конечно. Не могу обещать, что для твоего разговора, но вернусь, – медленно поднялась с кривой полуулыбкой-полуусмешкой и направилась к дому.

В тот момент мне и в голову не пришло задуматься, как трактовал мою полуулыбку-полуусмешку Матвей. Мне вообще было все равно. Единственное, что действительно занимало мысли, – эти странные спазмы внизу живота. Спазмы, которые меня скручивали в маленький шарик.

Начинало темнеть. В комнате пришлось зажечь свечи. Я села на пол, обхватила руками колени. Душили слезы. Боль нарастала, в голове терялась ясность. Ничего не болело, но боль была. Я начала тереть тыльными сторонами ладоней лицо. Поняла, что готова вот-вот заплакать. Убрала руки от лица и слезы потекли. А боль начала стихать. С последней слезинкой она вышла вся. Слез пролилось совсем немного. Это были очень быстрые, сильные, а потому недолгие слезы. Опять обеими руками принялась тереть глаза. И поняла. В один миг поняла, что происходит, что это за боль такая накатила на меня.

Это был стыд. Мне стало стыдно. За мои короткие волосы, за те переживания, которые я жевала с соплями уже столько дней. Мне стало стыдно за те нервные перегрузки, которыми я наградила своих близких в последнее время. Я закрыла глаза, потому что поняла цену своего молчания. Точнее, цену своего отмалчивания. Испугалась за маму. За Макса и Марка, Нюсю. Иметь руки и ноги. Иметь все возможности и биться головой о стену. Какая может быть для такого экстрима причина? Разумной причины – никакой. Боже, как я носилась со своими переживаниями! А отчего? От ничего. Оттого, что здорова, полна сил и маюсь дурью.

Почувствовала себя абсолютно здоровой, но без сил. Еще вспомнила, что ушла с обеда с кривым лицом, выражающим невнятную эмоцию. Утерла слезы, умылась и вышла на улицу. Матвей так и сидел за столом. Водка стояла на столе, но он не пил. Его глаза погрузились куда-то в глубину его мыслей. Он не среагировал на мое появление.

– Я хочу выпить, – чтобы меня услышали, громко поставила свой стакан перед ним.

Он очнулся сразу, молча налил в рюмки водку.

– Я хочу выпить за то, чтобы мы опять смогли говорить глупости, шутить и дурачиться, – выпила залпом, не дожидаясь его реакции, – иначе все эти разговоры и мои слезы зря.

– Ты плакала?

– Да.

– Почему?

– У слез одна причина – дурь. Другой не бывает.

– Не ждал от тебя такой реакции.

– Почему?

– Знаешь, ты производишь впечатление очень счастливого и легкого человека, – Матвей положил голову на стол.

Лицо у него стало очень детским. Я провела указательным пальцем по его бровям. Сначала по левой. Потом по правой. Медленно, будто рисуя чайку. Матвей закрыл глаза.

– Знаешь, раньше, когда я видела счастливого человека или счастливую пару, мне хотелось узнать, в чем секрет их счастья.

Матвей слушал с закрытыми глазами.

– А сейчас?

Я еще раз нарисовала чайку.

– А сейчас я боюсь спрашивать.

Он открыл глаза.

– Почему?

Теперь я положила голову на стол, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Потому что боюсь узнать эту самую цену.

– Почему?

– Не уверена, что захочется ее заплатить.

Матвей молча смотрел мне в глаза.

– Выход есть?

– Есть, – с трудом оторвала голову от стола, – не знать. Лучше уж ее не знать. Платить, не думая, тогда есть шанс его, это счастье, получить.

Матвей родился в хорошей интеллигентной семье. Отец инженер-конструктор. Мама – преподаватель высшей математики в университете. Родители с детства развивали у мальчика тонкие структуры мозга, потому что знали об их существовании. Мальчик рос послушным. Играл в шахматы и очень редко в футбол. Он закончил школу почти с медалью. Легко поступил в университет на теоретическую физику, потому что ничего практичнее, по мнению родителей, в мире не существовало. Матвею шел 22-ой год, когда они перед защитой диплома поехали к однокурснику на дачу и на обратном пути попали в аварию.

Он плохо помнил тот момент, когда они разбились на машине. В машине их было пятеро. Три парня и две девушки. Матвей был без девушки. У него вообще тогда не было девушки. Он только строил планы после защиты диплома объясниться с Верой. Потому и поехал на дачу, чтобы поближе посмотреть на Веру – какая она. Вера сидела на переднем сидении. И Степа – хозяин дачи – за рулем. Они погибли. Троих с заднего сиденья врачи собрали по частям. Матвей потерял обе ноги.

Матвей только начинал жить. Он не был готов к случившемуся. И родители первое время пребывали в прострации. Мама плакала. Отец сдвигал брови и шмыгал носом. Вера погибла. Защиту диплома перенесли на год. А что будет через год? Как жить? Играть в шахматы? Зачем? Кто он теперь? Зачем? Кому нужен? Что он будет делать?

Матвей наливался обидой и злобой. Обида и злоба каждый день выходили со слезами, но потом опять начинали распирать его изнутри. Мама плакала. Отец хмурил и сдвигал брови. А Матвей всё пытался найти ответ на самый бесполезный вопрос: за что? Почему со мной? Пока однажды мама не пришла без слез и своим обычным жестким голосом не сказала:

– Хватит.

Отец с Матвеем играли в шахматы. Они с недоумением посмотрели на мать.

– Хватит! Я не могу больше на это смотреть! – она говорила спокойно, но очень энергично. – Мы мыслящие люди или кто? Планы должны измениться, но не отмениться! Не отмениться!

«Мы с отцом словно очнулись от забытья…»

Уже на первых словах я протрезвела окончательно. Пока Матвей говорил – молчала. Тихо наливала и пила водку. Не закусывала. Не пьянела. Он рассказывал так, чтобы не уходить в детали, не начать дрейфовать по волнам памяти, а следовать намеченному им самим маршруту. Он рассказывал для другого. Не для того, чтобы еще раз встретиться со своим прошлым, еще раз понять, что он победил – преодолел всё и победил всех. Он рассказывал, чтобы прямо сейчас сформулировать для себя что-то, чего он себе не говорил. С момента аварии. Что-то важное.

Сначала было очень трудно. Обидно. Непонятно. Как жить.

Чего-то ждал. От кого-то чего-то ждал. Ведь готовился совсем к другой жизни. Решил начать с малого – прийти на защиту ногами, а не в кресле. Начал бороться с протезами. Если бы не глаза мамы – бросил бы всё, и не один раз. Но она своим сухим молчанием не принимала моей капитуляции. И я пришел на защиту ногами.

Стал смотреть вокруг. Понял, что на хорошую жизнь мне нужно много работать, и открыл свое дело. Потом, когда уже встал на ноги, женился. Я многое пропускаю, потому что мне важно не жизнь свою рассказать, важно, чтобы ты поняла, да и сам я понял. Кое-что.

Встретил. Сначала долго на нее смотрел. Она была очень активная, деятельная. Она не признавала хандры и безделья. Она заражала всех своей энергичностью и оптимизмом. Роман никак не начинался. Не знал, как она воспримет мои ухаживания. Нужно ли ей всё это?

Боялся. Быть обузой. Всегда боялся. И сейчас боюсь. Хотя к тому моменту стал настолько сильным, что мне подвластным стало многое. Почти все. Сыграть в футбол только не мог. И побежать кому-то навстречу тоже не мог. Остальное доступно было все. Но я уже привык бояться быть обузой. А тут она – такая живая, и глаза сверкают, и щурится, когда на меня смотрит.

Желание тепла, дома, нежности взяло верх над страхом, и я объяснился. Она сказала: «Ну, наконец-то!» – и всё решилось само собой.

Поженились, стали жить вместе. У меня. Шум в доме появился, а семьи я как-то не начал ощущать. Она не заморачивалась над уютом. Над пирожками и борщами. Над тем, чтобы в выходной понежиться в кровати. Она вскакивала ни свет ни заря и неслась куда-нибудь и тащила меня за собой. Я бежал за ней. Потом стал отказываться. Тогда она стала уноситься без меня. Приносила мне вечером сосиски и макароны. Не замечала, что рубашки у меня не выглажены. Сдавала белье в прачечную. От ее взгляда ускользала пыль на мебели и грязь на полу. Не напрягалась по поводу полной раковины грязной посуды. Она брала книжку и уходила в комнату. Она кому-то что-то подолгу советовала по телефону. В ней многие нуждались. Я ее не осуждал, потому что она всё делала от чистого сердца. Она служила и помогала людям, и еще развивала себя как личность. Она была выше мещанских ценностей – так однажды она мне сказала.

Я боялась прервать Матвея, но меня не отпускал вопрос: «Зачем? Если он всё понимал?» Видимо, мой вопрос отразился в глазах. Матвей помолчал и продолжил рассказ.

Но она очень хотела детей – она так говорила мне почти каждый день. Особенно когда я готов был вот-вот взорваться. И я ей всё прощал за это ее искренне желание. Она сказала, что у нее всё в порядке и проверяться надо мне. И я ходил и сдавал анализы, искал причину. Начал комплексовать. Но она меня успокаивала. Она говорила, что хочет ребенка именно от меня и подождет. Она подождет! Сколько надо – столько она и будет ждать. И неслась опять куда-то дальше. Однажды она повторила, что хочет ребенка, и только от меня. Потянулась чмокнуть меня в щеку. Как обычно, без намека на секс. Без любви. А я отшатнулся от нее. Сам не ожидал. Сам был удивлен и напуган. Просто я впервые с ужасом представил, какой она будет матерью… Я посмотрел на нашу квартиру, на себя, на нас с ней, будто бы со стороны, и всё понял. Она тоже всё поняла. Началась страшная истерика. Она то проклинала, то молила, потом снова проклинала и опять просила прощения, а я ничего не чувствовал. Я предложил ей пожить отдельно. Купил квартиру. Подал на развод и уехал сюда.

Он замолчал и уперся взглядом в мое лицо. Я ждала хоть какого-то продолжения, но он молчал.

– Я должна что-то сказать?

Он будто не заметил моих слов и того, что чуть не испепелил меня взглядом.

– Я понял, что не того боялся. Я боялся быть беспомощным, обузой, потом – недостаточно успешным. Теперь я боюсь развода. Не того, что она постарается ободрать меня как липку, нет. Боюсь ошибиться. А вдруг я не прав? Вдруг я по психу всё разрушу, а она говорила мне правду? Потом уже ничего нельзя будет склеить.

– Мне один умный человек сказал, что своего пропустить нельзя.

– Где гарантия, что другое не окажется таким же, если не хуже.

– Ты меня не слышишь.

– Понимаешь, я начну всё с начала. А с кем? И что получится в итоге? Не факт, что получится что-то настоящее. Тогда я просто теряю время?

Мне стало очевидно, что пора показать Матвею прием – вывод из равновесия. Благо водка мало-помалу начала действовать.

– Есть предложение, – я налила в оба стакана водки.

Он еще не готов был остановиться, но из вежливости решил поддержать разговор:

– Давай.

– Предлагаю тебе сделку. Мне надоело промахиваться и ждать прихода мужчины своей жизни. Я хочу ребенка. Ты хочешь ребенка. Мы родим ребенка, но жениться не будем и отягощать жизнь присутствием друг друга тоже. Если сможем. То есть в любом случае ничего хуже, чем сейчас, у нас не будет.

Матвей вышел из ступора. Он огляделся по сторонам. По тому, как притихли его друзья за своим столом, он понял, что услышал именно то, что услышал. Ему ничего не показалось. И услышал не он один. Он сделал рукой знак. Чук и Гек с неохотой пересели за самый дальний стол.

– Это бред какой-то, – спокойно сказал он, то ли отвечая мне, то ли рассуждая сам с собою.

– Совсем нет, – я старалась изо всех сил не расколоться.

– А что же это? По-твоему?

Я выдержала паузу. Налила водки. Выпила. Закусила оливкой. И только тогда ответила:

– Ну, это бред какой-то.

– Неужели?! Мне показалось или ты только что это отрицала?

– Тогда я еще так не думала! – я округлила глаза, вытянула трубочкой губы, я делала всё, чтобы не засмеяться и не выдать себя. – Если не хочешь быть отцом ни в каком варианте – я пойму и могу подписать документы, что ты – донор, и претензий к тебе, как отцу ребенка, у меня нет и не будет. И ты подпишешь, что никогда отцом стать не возжелаешь.

– Неужели? И тебе можно верить?

– Конечно!

– А мне можно верить?

– Конечно! Прямо сейчас мы ничего начинать не будем. Ты сильно пьешь сейчас. Так что твоя задача не употреблять алкоголь ближайшие два-три месяца. А я пойду к доктору, и месяца через два мы с тобой уедем на недельку в какой-нибудь тихий уголок.

– Отсюда?

– Ну да.

– Куда уж тише.

– Я имела в виду сюда! Ты же не сможешь здесь жить три месяца.

– А дома я не смогу не пить три месяца.

– Но прямо сейчас мы не можем! Это неприлично спать в конце, а тем более в ходе первого свидания. Ты согласен?

– Конечно! Обычно я так не делаю, но в данном конкретном случае… учитывая внезапно возникшую и объединяющую нас цель… что если нам сразу устроить второе свидание после первого?

– Неожиданно.

– Ты согласна?

– В общем, почему бы и нет.

Матвей заказал шампанского. Мы выпили по бокалу. Стало совсем весело. Я решила открыться, что пошутила, что просто решила помочь ему перестать гонять в голове дурные вопросы. Открыла рот и сказала:

– Му.

Матвей взял бутылку, два бокала и показал рукой, в каком именно направлении нам пора двигаться. Я еще раз попыталась сказать, что я совсем не то имела в виду, что тоже обычно так не делаю и сейчас не собираюсь, и сказала:

– Му.

Матвей показал жестом, мол, будь спокойна, я всё понял, закинул меня на плечо и понес. Куда – я не видела. Видела только, откуда меня уносили.

Сил сопротивляться не осталось. У меня. Ночь началась. Потом я поняла, что мы в моем номере. Потом поняла, что мне всё нравится. И слава Богу, что силы иссякли на втором «Му». Потом пришло опасение, что не коктейль ли водки с шампанским виной нашей гармонии, а потому пришлось проводить дополнительные испытания. Коктейль оказался ни при чем. В какой-то момент я чудесным образом обрела дар речи, точнее, ко мне вернулось красноречие:

– А у тебя палочка есть?

– У меня должна быть еще какая-то палочка?!

– Ну, я про ту, с которой ходить, чтобы удобно было.

– И та палочка есть, и эта, и какая еще будет нужна – появится всенепременно и немедленно.

Мы опять выпили шампанского. В голове зашумело, но я чувствовала себя абсолютно трезвой.

– Вопросы иссякли? – Матвей потянулся за пачкой сигарет.

– А как же обещание?

– Жениться? Я уже успел пообещать?

– Бросить курить. Я реально смотрю на вещи.

– Я бросил, бросил, машинально потянулся, а ты сразу в позу.

– Скорее, я из нее.

– Так-так-так, поподробнее об этом, пожалуйста.

– Я умею пророчить.

– Да ну?

– Честно.

– И давно в тебе этот дар?

– Только что открылся, но я серьезно.

– Испытать хочешь на мне?

– Да.

– Давай.

– Не боишься?

– Давай, чего уж там. Я еще пару-тройку часов ничего бояться не буду.

– А потом?

– А потом усну, но бояться всё равно ничего не буду, только сказать уже об этом не смогу.

– Так вот. Большего счастья, чем я, у тебя не будет! – погрозила пальцем. – Никогда не будет больше! Учти!

– У меня?

– У тебя.

– А в мире?

– Я не могу так сразу. Охватить мир. Весь. Нет у меня таких полномочий, только на отдельно взятую кровать могу.

– Слава Богу! Ты меня успокоила.

– Ты не понял?

– Я понял. Большего счастья, чем ты, у меня никогда не будет. Но миру в целом ничего не угрожает.

– И что?!

– Что?

– Не страшно?!

– Пока нет.

– Да! Кому-то повезло больше.

– Неужели?

– Да! Кому-то, я бы даже сказала, проперло!

– Да ну?!

– Ну-у-у да-а-а… Кому-то досталось настоящее, большое, хорошее, даже отличное! Счастье. А тебе! Вот такое, – скорчила рожу, – никакое. Вот так тебе повезло!

– Опять не проперло…

– Цыц!

– А точно, что уже ничего нельзя сделать?

– Ничего не поделаешь, да! Хотя, может быть, конечно, вероятность какая-то есть, в общем, удача всё-таки может тебе еще улыбнуться.

– И как будет выглядеть эта ее улыбка?

– Я выйду замуж за кого-то другого и уйду от тебя.

– Похоже на правду.

– Вот именно, только похоже! Потому что это еще ничего не значит. Никаких гарантий! Даже если я уйду, то не факт, что навсегда. Я могу вернуться!

– Да ну?!

– Ты повторяешься и вынуждаешь повторяться меня – ну да.

– Везение мне выпало под стать счастью.

– Я ж тебе говорю: делать нечего! Настигло! Как ни крути, будет тебе странное неказистое счастье.

– Накрыло так накрыло, – Матвей улыбнулся одним уголком рта и спросил, – а можно я задам глупый вопрос?

– То есть ничего нового не спросишь?

– Почему ты решила, что это и есть самое большое счастье в моей жизни?

– Эмпирическим путем собраны доказательства.

– Оглашай, дозволяю.

– Спасибо, барин! Секс – раз.

– Еще аргументы будут?

– Да. Секс – два и секс – три.

– Что же над укреплением доказательной базы Вам, пророчица, еще работать и работать, но есть еще один вопрос.

– Неужели? Только быстрее, я, кажется, засыпаю.

– Что ты для меня – ясно, а я для тебя – что?

– А вот это хороший вопрос, поздравляю! – сказала, глубоко зевая.

– Спасибо, но зубы мне заговаривать не стоит.

– Ага, учту, – я потянулась, еще раз зевнула, повернулась к Матвею спиной, – кстати, я тебе говорила, что люблю тебя?

– Нет.

– Хорошо, что еще не проговорилась.

Глаза закрылись. Я заснула. Как мне казалось в тот момент, пребывая в здравом уме и трезвой памяти.

Утро наступило раньше, чем я проснулась. Матвей встретил его первым и взял в союзники. Он лежал поверх одеяла одетый и обутый. Молчал. Выражение лица говорило о серьезном. В глазах сочетались расслабленная улыбка и напряжение. Он всем своим видом будто говорил: «Я готов поддержать любую версию. Если хочешь, то я зашел только что и не смог сдержаться – позволил себе лишнего и прилег на кровать. С какими мыслями ты проснулась?»

Я тоже молчала. До сих пор не перестаю удивляться метаморфозе, когда засыпает один человек, а просыпается совсем другой. Ничего не помнит. А понимает, что ничего не помнит, по каким-то косвенным фактам, как, например, чья-то усмешка или взгляд. Испытывать стыд в такой ситуации можно, но не конструктивно. Что толку? Уже всё сделано. И есть ли чего стыдиться? Я такого не могла сразу припомнить, но хитрая улыбка в глазах Матвея говорила, чтобы я не была в этом слишком уверена, что я могу ох как ошибаться. Еще было не понятно, с чем связано это напряжение в его глазах. Что не так? Или что может быть не так сейчас, утром?

– Доброе утро, или я что-то уже пропустила?

– Доброе утро, – сказал он загадочно.

– Да, утром я выгляжу именно так – а что?

– Водички?

– Хорошо бы, спасибо.

Он протянул мне стакан. Я выпила один стакан залпом и потянулась, чтобы налить еще, но Матвей отнял бутылку и удерживал ее на расстоянии вытянутой руки.

– Матвей, если думаешь, что твое пребывание в моей кровати утром стало для меня новостью или разочарованием – ты ошибаешься.

– Хорошо, с первым вопросом ты справилась, – он налил мне воды.

– У меня тоже вопрос: сейчас так модно, лежать в кровати в ботинках, когда на девушке нет даже капельки духов?

– Еще воды хочешь?

– Я всё помню. Я уже все видела.

– Я не был в этом уверен и не хотел тебя шокировать.

– Еще раз говорю: я всё помню!

Напряжения в его глазах не стало. Он опять загадочно улыбнулся. Поставил бутылку на пол.

– Давай проверим.

– Что?

– Всё ли ты помнишь.

– Что именно тебя интересует?

– Какой у тебя прошлой ночью открылся дар?

– Какой дар? Ты бредишь?

– Не я и не сейчас. Это ты меня убеждала, что обладаешь даром прорицательницы.

– Если даром, то очень похоже на правду.

– Даром или за деньги прорицаешь – ты не успела рассказать.

– Я, наверное, шутила.

– Наверное.

– А что я напрорицала? И кому?

– Мне ты напрорицала, что большей любви, чем ты, у меня не будет. И что вряд ли ты от меня когда-то уйдешь.

– Это всё?

– Нет, еще ты мне призналась в любви. А раньше ты предложила завести ребенка, но без взаимных обязательств.

– Теперь всё?

– Кажется, да, – Матвей ощущал себя триумфатором.