Новый год в октябре
Шрифт:
А когда она ушла, когда краешек ее пальто мелькнул и скрылся в темноте подъезда, он с недоумением сознался себе, что она нравится ему, и даже больше, чем нравится, что казалось невероятным; ведь любовь была для него лишь словом, определением забытого, бесповоротно утерянного и вспоминаемого, как горячка давно исцеленной болезни. Он словно чувствовал в себе лопнувшую струну, чье воссоздание если не исключалось, то было напрасно, потому что не издать ей уже чистого звука; он уверился что лишен такого дара – любить, и иногда мимолетно грустил об этой своей ущербности, видя иных – околдованных, трогательно слепых, на мгновение вставших над миром – тех, кто мог любить и любил.
И сейчас, бестолково слоняясь из комнаты в комнату, он убеждал себя, что все это чушь, наваждение; пройдет месяц знакомства и вновь никто и ничто не будет нужным, кроме великолепия своего одиночества; что это порыв, порыв приятный, ему необходим такой допинг, и тот, Второй, тоже знал: так надо, пусть всколыхнет застой души новое приключеньице, пародия на любовь…
Он заставил себя успокоиться и принялся разбирать недостатки ее внешности. Но они казались такими милыми…
«Ирина… – думал Прошин, поражаясь себе. – Имя–то какое… Снежком свежим пахнет… Чего это я, а?»
– Ну, приехали, – вдумчиво сказал он, покачиваясь на пятках перед зеркалом. Скоро начнем петь серенады.
* * *
Прошин отшагал по коридору, оклеенному обоями стенгазет и плакатов, и вошел в кабинет Бегунова. Совещание начальников лабораторий уже началось, и он удовлетворенно отметил выигрыш пяти минут опоздания у нудного часа высиживания на стуле под жужжание трех десятков голосов. Он извинился, бесшумно скользнул на свое место и погрузился в раздумье, благо повод имелся значительный. Вчера, изучая набросок схемы анализатора, он наткнулся на любопытный факт: разработка датчика давала возможность расширения кандидатской. Конечно, границы расширения до докторской не простирались, тут не хватало еще многого, более того – основы основ: центральной идеи; но факт оставался фактом – конструирование прибора пересекалось с прежней диссертацией.
– Леш… – шепнул ему сидевший рядом Михайлов. – В Австралию еду, слышал? В гости к кенгуру. На год.
– Товарищи… – нахмурился Бегунов.
Михайлов понимающе поднял руку и умолк.
– Михайлову не терпится поделиться новостью, – объяснил Бегунов присутствующим.– Дело в том, что австралийцы предлагают нам обмен специалистами, посылая в наш институт своего сотрудника и приглашая к себе нашего. Кто наш сотрудник – догадаться не трудно. Теперь так… – Он раскрыл кожаную ярко–красную папку с золотым гербом, надел очки и начал перебирать бумаги. – Мы получили заказ на разработку аппаратуры для института океанологии…
Все спрятали глаза. Работы хватало у каждого, а документы, извлеченные из хорошо и печально известной алой папки, предполагали жесткие сроки, полную отдачу и серьезные неприятности в случае срывов. Боязливое шушуканье горохом просыпалось по рядам. Прошин взглянул на Михайлова. Тот сидел и улыбался. Ему было на все наплевать. Он вышел из игры, и на нем скрещивались неприязненные взгляды тех, кто с трепетом ожидал падения меча. Но директор пока медлил опустить его на чью–либо голову, объясняя назначение подводной аппаратуры, суля командировку в Крым, отведенную для испытаний…
Работа вырисовывалась нетрудной, но кропотливой, и Прошин невольно прикинул – успел бы он с ней к лету или нет? В самом деле – если не Тасманово море, так хотя бы Черное… И – осенило! Без логических связок, молниеносно, подобно магниту, притягивающему россыпь железных опилок, выстроился перед ним план, воедино собравший все исподволь копошившиеся мыслишки. Прибор для океанологов как раз и был третьей частью, четко стыковавшейся и с кандидатской, и с анализатором. Итак – докторская. Бесполезная, с расплывчатой идейкой практического применения, но при желании можно внушить, что и трактор, всунь ему в кабину водопроводную трубу – танк! Неужели… шанс?
– Простите, – подал голос Прошин. – Я не хочу вмешиваться в планы руководства, но, учитывая загруженность наших лабораторий, предлагаю отдать эту работу мне.
– Вы берете на себя большую ответственность, – предупредил Бегунов. – У вас и без того серьезная тема.
– Знаю.
Прошин отправился к себе, провожаемый одобрительными взорами коллег. Ему было легко. Балласт бездеятельности оборвался, брякнувшись за спиной, появилась цель, далекая, сложная, но только такие он и признавал, презирая стрелявший в упор. Те, кто лупит в упор, не стрелки, те много не настреляют…
Он еще раз взвесил каждый пунктик плана: кандидатская – деталь готовая, почистить ее, снять шелуху… Затем – датчик. Эту деталь вытачивает лаборатория. И морской прибор. Окрестим его… «Лангуст». И надо для него дать мастеру свой резец, неудобный, явно не тот, но в правильности подбора резца мастера придется убедить.
Он осторожно покусывал губы, и глаза его смеялись. Он действительно был счастлив, хотя сам не понимал отчего. Но вспомнилась Ирина, семь цифр–закорючек, перенесенных с клочка бумаги в записную книжку, и он – анатом своих чувств – также связал их строгой схемой и подвел итог, вышедший отменным: приятный кавардак любви царил в душе; начиналась Игра! – и ее захватывающая прелесть, отзывавшаяся щекотным холодком в груди, преисполняла его смыслом. А может лишь иллюзией смысла. Но какая в конце концов разница?
* * *
В кабинете он застал Глинского. Тот нервно загасил сигарету и ломким визгливым голосом закричал:
–Ты когда–нибудь уволишь эту пьянь или нет?!
Лицо Сергея пылало, волосы были растрепаны, глаза сверкали бешенством. Вернее сверкал один глаз; второй заплыл, свирепо тлея в здоровенном багровом синяке.
– О, – Прошин поправил очки. – Какая странная производственная травма…
Глинского затрясло.
– Если бы не Чукавин….
– Постой, паровоз, – сказал Прошин. – По порядку, пожалуйста.
– По порядку… – Глинский сопел, едва не плача. – Стою с Наташей. Говорим. Вдруг – Авдеев. Так и так, разрешите на минутку… Меня, значит. Сам – в дупель. Торчит как лом. Ну, вышли. И тут, представь, подзаборное заявленьице: «Если не оставишь ее…» Я его конечно, послал. Ну и… – Он приложил к глазу пятак.
«Как незаметно наступила зима, – думал Прошин, всматриваясь в искрящийся снежком дворик НИИ, исполосанный темными лентами следов автомобильный шин. – Наступила, похоронила под снегом грязь, мокрые листья, чьи–то обиды…»
– Я в суд на него, сволочь, подам! – заявил Глинский, давясь злобой.
Прошин очнулся.
– В суд не надо, – отсоветовал он. – Возня. Я уволю его, и все. Но вовсе не из сострадания к твоему фингалу. Мне просто не нужны разносы от начальства по милости двух петухов, устраивающих дуэль из–за какой–то курицы.