Чтение онлайн

И вдруг – взрыв тишины. Торжественной и напряженной, какая обычно предшествует взрыву бомбы. Главная дверь НИИ отворилась, и появился Антонов. Точнее, его живот. А уж затем пегие седины, очки в золотой оправе, дородное, суровое лицо…

– Наконец–то, – отчетливо, с ленцой вырвалось у Прошина. – Наговорились. Бонзы.

Голова Антонова медленно повернулась в его сторону.

– Простите, – осведомился тот с грозной иронией. – Я отнял у вас время?

– Было дело, – рассеянно кивнул Прошин, отыскивая глазами пепельницу.

Бросить окурок в горшочек с казенной флорой, куда до того стряхивал пепел, было неудобно.

На лице Антонова явственно проступило удивление с первыми признаками нарождающегося гнева.

– Вы тут работаете? – спросил он, глядя на Прошина, как психиатр на пациента – с каким–то сочувственным презрением.

– Да, – сказал тот чуть ли не с сожалением. – Работаю, знаете ли… – И опустил окурок в пустую склянку из–под клея, заткнув ее горлышко пальцем. – Начальником лаборатории.

Ему почему–то хотелось вести себя именно так. Непочтительно. Странное дело, но подобное желание при встречах с начальством возникало у него едва ли не постоянно.

– Извините, а фамилия ваша?… – с неблагожелательным интересом вопросил Антонов.

– Прошин, – устало ответил тот. – Все?

– Нет, не все, товарищ Прошин, – веско сказал Антонов. – Я вижу, вас не касаются приказы о курении в отведенных для этого местах…

– Ай, – сказал Прошин и, словно обжегшись о пузырек, поставил его перед замеревшим секретарем. – Виноват!

Из пузырька зыбкой серой змеей тянулся дым. Уголок сигареты шипел, расплавляя засохшие на дне остатки клея, и отчетливое это шипение заполняло наступившую паузу.

– Виноватых бьют, – сообщил Антонов и гадливо посмотрел на склянку. Я объявляю вам выговор.

Он потоптался, раздумывая, что бы сказать еще, но лицо Прошина выражало такое глумливое смирение, что слов у Антонова не нашлось: он пронзил наглеца фотографическим взглядом, буркнул какое–то междометие, в котором угадывалось «сукин сын», и, твердо ступая, вышел.

– Ну, я к директору, сказал Прошин секретарю.

Секретарь восхищенно безмолвствовал. Прошин вошел и каблуком затворил за собой дверь.

Бегунов, склонившись над столом, что–то быстро писал.

– Привет! – сказал Прошин довольно бодро. – Верховодим нашей бандой?

Бегунов передвинул бумаги и поверх очков строго уставился на него.

– Пришел отвлечь, – сказал Прошин, усаживаясь рядом. – Вот, – он расстегнул папку розовой кожи с инструктацией, – заявки на детали. В отдел снабжения.

– По–моему, – отозвался Бегунов недовольно, – на это есть мои заместители, Далин, например… – Он небрежно подмахивал кончики разложенных ступеньками листов.

– Заявки – предлог, – сказал Прошин.

Он заметил, что Бегунов подписал абсолютно чистый лист, прилипший к остальным, но промолчал.

– Слушаю… – Бегунов откинулся в кресле и потер глаза.

– Я решил писать докторскую, – раздельно произнес Прошин.

– Да? И на какую тему?

– Тонкий вопрос, – вздохнул Прошин, оглядывая загромоздившие углы кабинета модели спутников, радиотелескопов, высокие, задрапированные окна, фикус. – Создание на базе кандидатской более весомой работы. Ты как насчет научного руководства?

– Не понял, – сказал Бегунов. – Тонкий вопрос насчет создания или насчет руководства?

– В таком случае , – сказал Прошин, – два тонких вопроса.

– Я помогу, – с сомнением проговорил Бегунов. – Только… кандидатская, насколько представляю, труд законченный. Красивое решение сложной задачи. И никаких ответвлений…

– Есть ответвления, – перебил Прошин. – Нашлись.

– Ну, давай, – сказал Бегунов. – Излагай.

Прошин изложил.

– Неинтересно. – Бегунов задумался. Бесполезно, понимаешь? Огромное исследование, расчетов уйма, а ради чего? Это называется рубить мыльные пузыри топором. Хлопотно.

– Похлопочем. – Прошин откусил заусенец на пальце и сплюнул его через плечо.

– Но ради чего? – повторил Бегунов.

– Ради того, – объяснил Прошин, – чтобы стать доктором. Наук.

– Ну, знаешь, – сказал Бегунов. – Это не разговор.

– Начинается, – с тихой яростью констатировал Алексей. – И тут мордой о паркет! В чем дело, а? Курс политики по отношению ко мне меняется, что ли? Я в опале? Самая пакостная работа – мне, в Австралию – Михайлов, с диссертацией – шиш…

– Ты… не горячись, – урезонил его Бегунов. – Работа у тебя замечательная. В Австралию надо отправить радиоастронома. Ты не радиоастроном. А если о диссертации, то помилуй – какая же это диссертация? Халтура. И тут я тебе не пособник.

– Халтура, – подтвердил Прошин, остывая. – Но мне необходима бумага. Путевка на большую административную работу. Кто я с этой кандидатской? Тьфу. Она у каждого третьего. Но каждый третий наукой занят или по крайней мере верит, что занят, а мне–то обольщаться не с чего! А ходить всю жизнь в полуученых, полуначальниках… Уж лучше что–то одно и безо всяких «полу». Я выбрал амплуа чиновника. Меня оно устраивает. А твоя щепетильность… Слушай это же глупо! Кто–кто, а мы–то с тобой знаем, какой иногда бред защищается…

– Если защищается, – сказал Бегунов, – то не при моей помощи.

– И все же я готов стать исключением в твоей однообразной практике, – с веселой наглостью заявил Прошин.

– И напрасно, – сказал Бегунов. – Потому как считаю исключение в правиле коррозией правила.

– Интересная мысль. – Прошин, паясничая, воздел глаза к потолку. – Как думаешь, выпускают правила из нержавеющих материалов?

– Вот что. – Бегунов вновь склонился над бумагами. – Мысль свою доразвей на досуге, а пока скажу одно: будет хорошая идея – приходи. Не будет – не обессудь. И хотя пули логики ты отливаешь превосходно, мой лоб они не пробьют. Работай. Думай. А пролезать окольным путем, сдирая шкуру, не рекомендую. Кривой путь – это путь в тупик.