Чтение онлайн

— Вас-то? — фыркнула она. — Разве авантюра — это не смысл вашей жизни, дядюшка?

У него игриво заблестели глаза:

— А ты поняла, да?

— Как не понять! Это ведь вы уговорили меня на операцию. Сменить лицо — это еще та авантюра!

— Признай, тебя не долго пришлось уговаривать… Надеюсь, ты не жалеешь?

— Об этом нет.

Легко поднявшись, Геля отошла к окну, выходившему в тенистый дворик, напомнивший ей сад вокруг больницы. Все, что было связано с больницей и произошло позднее, было сплошной сказкой. Моментами страшноватой, но такой интересной! Если бы ее жизнь началась с операции…

— Почему Ленка родилась хорошенькой? Как родителям это удалось?

Он хмыкнул:

— Прорвались гены нашего блудного отца. Говорят, он был редким красавцем… Неудивительно, что этот сукин сын сбежал от нашей бедной мамочки. Загадка в другом, как он вообще заметил ее? Очевидно, в ней был тот же свет, который я сразу увидел в тебе, девочка моя.

Она обернулась:

— А он не погас, когда я… стала другой…

— Он только усилился. — Дядя поманил ее рукой. — Иди сюда, девочка. Садись, дай мне посмотреть на тебя. Скоро я буду чаще видеть тебя на экране, чем вот так рядышком. Знаешь, что я должен тебе сказать… Когда я смотрю на тебя, мое старое сердце наполняется гордостью. За себя. За то, что мне пришла в голову эта замечательная идея с операцией. За то, что оказался способен тебе помочь. За то, что я причастен к тому, что в мире стало больше красоты…

Геля вздохнула:

— Но это… неестественная красота.

— Какая разница? — Он похлопал ее по руке. — В женской красоте вообще не так уж много естественности. Все эти ваши макияжи и завивки, и эпиляции, и…

— Ну хватит! Скоро мы выясним, что женщины вообще страшноваты от природы. Но это ведь не так.

Он согласился:

— Не так. Но красота — это такое редкое явление, девочка моя.

Издав тяжелый вздох, дядя поерзал на диване, выдавая свое неудовольствие из-за необходимости вернуться к началу их разговора.

— Что касается твоего паспорта… Я разузнаю, конечно.

Геля положила голову ему на грудь, и впервые услышала редкие удары его сердца. Этот звук неожиданно успокоил ее. Она могла быть уверена: все, за что не взялся бы ее дядя Володя, обязательно разрешится благополучно для нее.

— Спасибо вам, — прошептала она. — За все, за все…

Он провел рукой по ее волосам:

— Тебе спасибо, милая. Просто за то, что ты есть в моей серой жизни.

Оторвавшись от его сердца, Геля строго сказала:

— У вас чудесная жизнь. Вы же совершаете чудеса. Помогаете им произойти. Вы столько добра сотворили…

— Ну уж…

— Разве я пробилась бы без вас в кино? Стань я хоть писаной красавицей…

Он оживился:

— Может, мне вручат какую-нибудь вашу премию за особый вклад в развитие кинематографа?

Геля весело засмеялась:

— Почему бы и нет? Я к тому времени научусь пить шампанское, и мы пропьем ее вместе!

Пробка в потолок, и пена фонтаном… Геля столько раз представляла себе эту сцену, что испытала ощущение «дежа вю». И сияющее лицо Сергея, случайно встретившего в переулке девушку, во всеуслышанье названную «открытием Московского кинофестиваля»… И растерянные взгляды родителей, которые от неловкости держались за руки… И счастливый блеск в глазах дяди Володи, прилетевшего на их свадьбу из Австралии… И ее собственное отражение в узких ресторанных зеркалах — высокая, струящаяся, гибкая…

«Разве это я? — продолжала замирать Геля полтора года спустя. — Я никогда не привыкну к этому лицу… Меня никогда не оставит ощущение, будто я больше не отражаюсь в зеркалах. Но ведь я, настоящая, та, что внутри, ничуть не изменилась. Я это чувствую. Может, поэтому мне и удалась эта роль провинциальной девочки, в которую влюбился французский кутюрье, что я хорошо понимаю, как трудно поверить, когда с тобой случается нечто особенное, чего быть не могло».

Нельзя сказать, что ее жизнь превратилась в сплошную сказку… До того, как Геле, первокурснице ВГИКа, предложили главную роль в фильме, сценарий которого привел ее в восторг, она, конечно, представляла себе, что работа в кино — не сахар, читала ведь разные мемуары, смотрела все передачи Филатова, Вульфа, Скороходова. Все предупреждали ее, что будет тяжело, но что настолько — для нее стало неожиданностью.

Приползая к восьми часам на съемки после того, как уснула во втором, она двигалась, как сомнамбула, реагируя только на термос с кофе. А нужно было не просто позировать перед камерой, а превращаться в другого человека, в жизни которого сейчас не раннее утро, а вечернее свидание или ночь любви. В перерывах между съемками, она со всех ног неслась в институт, чтобы успеть хотя бы что-то услышать, впитать, запомнить на всю жизнь. Перекусить ей удавалось лишь на бегу, всухомятку, прочитать что-то только в метро. Часто ее охватывало отчаяние: казалось, этот стремительный водоворот вот-вот поглотит ее целиком, да так, что не выбраться. Дыхания не хватит.

Но когда Геля начинала подумывать, что легче сдаться, бросить это издевательство над собой, она мысленно припирала саму себя к стенке и цедила сквозь зубы:

— Захотела вернуться в прошлое? Снова стать никем? Забыла, как плавала в вакууме, и никто тобой не интересовался?

Тогда она сразу просыпалась и начинала работать с таким рвением, что заслужила прозвище «Марафонка».

— Не упади замертво, когда съемки закончатся, — беззлобно ворчал актер, игравший ее отца.

Геля бросала на него очередной взгляд, полный обожания, потому что этот человек много лет был одним из ее кумиров. Он сразу смягчался и отечески похлопывал ее по плечу, а потом выдавал очередную байку из своего киношного прошлого. Она выслушивала ее с восторгом, и всегда было интересно. Ей не терпелось пропитаться той особой атмосферой, которая преображала простых людей, какими многие актеры были вне съемочной площадки, в почти неземные существа, и потом на экране и на сцене они создавали образы, мастерски перевоплощаясь, чтобы прожить другую жизнь. Геля понимала, что такое преображение не происходит мгновенно, потрясти весь мир первой ролью в последние годы удалось, пожалуй, только Бьорк в «Танцующей в темноте». После этого фильма Геля рыдала еще сутки…

Иногда ее охватывал страх: «А ведь я уже подсела… Как выжить, если завтра мне больше ничего не предложат?!» Все чаще Геля вспоминала того актера из отделения пластической хирургии, который так и не позвонил ей. Она не затаила обиды, хотя вначале ждала его звонка. Во ВГИК ей удалось пробиться и без его помощи, хотя она подозревала, что ее любимый дядя Володя и к этому приложил свою щедрую руку.

Что касается того соседа по клинике, то, уже снимаясь всерьез, Геля встретила его на улице во второй раз, и поняла еще издали, что человек крепко нетрезв, — решив тогда не подходить к нему. После этой встречи у нее долго ныло сердце: у него не сложилась карьера так, как он рассчитывал. Напрасно он изменил себе лицо… А вот она не напрасно. Но кто мог это знать заранее?

Геля мгновенно вспомнила о нем, случайно услышав, как режиссер, которого все звали Мастодонтом, прокричал кому-то по телефону:

— Найди мне по быстрому другого кутюрье. Только не тяни с этим, я тебя умоляю! Что? Ну какой из Федота француз? И желательно какую-нибудь не примелькавшуюся морду. Красавчика какого-нибудь, но с харизмой, чтоб идиотом не выглядел.

«Я знаю такого!» — едва не вырвалось у Гели, но неловко было саму себя уличить в подслушивании. Весь съемочный день она ломала голову, как бы рассказать режиссеру о человеке, даже имени которого до сих пор не знала, но так ничего и не придумала. А когда прозвучало: «Всем спасибо! До завтра!», Геля ринулась напролом. Если бы дело касалось ее самой, она, конечно, не решилась бы… Но ей стыдно было чувствовать себя настолько счастливой, когда более талантливый человек абсолютно несчастен. Нужно было восстановить справедливость.