Чтение онлайн

Сдержанный дизайн, стильная удлиненность, графический портрет в медальоне. Благородная зелень старинной меди. Да, я тоже держу свои сбережения в иностранной валюте — но хотя бы всегда называю эти купюры их настоящим именем.

— Десять тысяч долларов. Все верно?

Рыжеволосые плебейские руки ровняют денежную пачку. На массивном “Rollexx’е” попеременно взблескивают все четыре циферблата.

— Да.

— Да забей, — посоветовал Цырик. — Ну дали в глаз, подумаешь...

Советовать он умел всегда, еще со школы.

— И звонили, — хмуро напомнил Дима. — На пейджер писали. И каждый раз намекали на деда.

— Какого деда?

— Моего.

Цырик оживился:

— Дедушку Менделя? Да ты что? Он живой еще? Ну силен старик!

— Нет. Умер в прошлом году.

— А-а... Так давай помянем.

И он с готовностью разлил.

Вообще-то надираться в Димины планы не входило: отсмотр, монтаж, завтрашний съемочный день, Таня (хотя на Таню он, естественно, плевать хотел, и в данном логическом ряду она смотрелась вопиюще лишней). Но не помянуть деда Менделя было бы совсем уж не по-человечески, и он выпил. Попробовал вспомнить, в который раз, и не смог.

Ему уже стало тепло и почти хорошо.

— Классный был дед, — вспоминал Цырик. — Мою коллекцию хвалил... У меня в детстве о-го-го какая коллекция марок была, ты хоть помнишь, Протопоп?!

— И куда делась потом?

— А фиг ее знает. Валяется у матери где-то, не волочь же сюда за собой... А что?

— Просто спросил.

Когда Цырик внезапно возник в протопоповской столичной жизни, Дима не сказать чтобы слишком возрадовался. Все хвосты, пуповины и прочие отростки, связывавшие его с южной провинцией детства, он сразу по переезде безжалостно обрубил. В институте даже запрещал родителям звонить в общежитие на проходную; мама обижалась, но так было надо, и постепенно все привыкли. Тщательно, поднося ко рту зеркальце и тарабаня скороговорки, избавлялся от акцента, особенно от этой ужасной “гэ”. Вкалывал по ночам синхронным переводчиком, зарабатывая на нормальный прикид. В общем, к моменту его выхода в широкое медийное пространство никто уже не сомневался, что Дима Протопопов — исконно столичная штучка, рафинированный мальчик-мажор.

И вдруг этот Цырик. Без определенных занятий и планов на будущее, старый друг, <... ... ... ...>, чтоб не сказать хуже.

Но очень скоро Дима обнаружил, что оттянуться после работы где-нибудь в сауне или в баре так, как с Цыриком, не получается ни с кем. Перед ним он и вправду расслаблялся. Многоэтажно гнал на босса, не боясь, что завтра вся редакция или ньюз-рум будет в курсе; развивал планы будущих проектов, не опасаясь слива конкурентам; мыл кости актуальным бабам опять же без страха последствий и так далее. Цырик обитал в каких-то своих, параллельных сферах — Дима так и не понял, где именно, — и переместиться ближе к протопоповской орбите не выражал ни малейшего желания.

Общее у них было только прошлое. Идиллическое прошлое в зеленом городе на берегу большой реки, теперь уже в другой стране.

— Жалко деда, — вздохнул Цырик и снова выпил. — Димка, а ты еврей?

— Нет, — откликнулся тот без обиды, потому что старому другу было можно. — В евреи берут по матери. А я только по отцу.

— Тю. А как же ты Протопопов?

О том, что фамилия у него настоящая, одноклассник Цырик знал, как никто другой, а потому ему можно было и рассказать. Тем более что эта семейная легенда всегда нравилась Диме своей простотой и скромным, элегантным абсурдом.

— Бабушка Циля, — пояснил он. — Когда деда Менделя взяли в тридцать седьмом, на другой день она пошла в паспортный стол и сменила фамилию, себе и сыну. Они с дедом заранее договорились, на случай. И переехала в другой район.

— И не посадили? — восхитился Цырик.

— Нет. Бардак же. В этой стране всегда был бардак...

За это они выпили тоже.

— А деда как была фамилия?

— Кацнельсон.

Цырик мерзко захихикал, Дима приподнялся его убивать, но передумал и тяжело рухнул назад за столик, на мягкий диванчик, в тепло и уют. Лениво подумал, что квасить уже, пожалуй, хватит, но отмел эту мысль как неуместную по стилистике. Разлил остатки.

— А он же у тебя тоже что-то собирал, — блеснул памятью Цырик. — Ну твой дед. Но не марки. Открытки, что ли?

— Деньги. Бумажные.

Друг хихикнул снова:

— Ну это все собирают.

— <...> ты, Цырик. Старинные банкноты, редкие. Это называется — бонистика. Повтори.

Слово было легкое, и тот повторил его чисто, будто сделал контрольную “ласточку”. Дима подозвал официанта и заказал еще по сто пятьдесят.

— И куда она потом делась? — спросил Цырик. — Ну его коллекция?

— А что?

— Просто спросил.

Протопопов тряхнул головой, наводя фокус, и пристально посмотрел на друга. В честных Цыриковых глазах плавали отражения Че Гевары, чьи портреты висели тут на стенах повсюду, создавая занюханной в целом забегаловке креативный дизайн. Нет, подозревать Цырика в причастности к происходящему Дима не мог. Кого угодно, только не его — потому что если совсем уж никому не верить, не позволять себе расслабляться ни в чьем присутствии, то при твоей сумасшедшей работе однозначно отбросишь копыта раньше, чем дотикает бандитский счетчик. Доверять другу детства нужно. Он, Дима Протопопов, так привык. Для этого Цырик и существовал в его жизни.

И он рассказал ему все. Подробно, с экскурсами в прошлое, в деталях и ветвистых причудливых версиях. Логика слегка путалась, факты тоже, равно как и язык, но Цырик слушал внимательно и преданно, чего было достаточно вполне.

— Одного я не понял, Протопоп, — сказал он, когда они уже выползали из бара “Че”, поддерживая друг друга и высматривая попутную машину. — Какого твоя бабушка взяла вот эту именно фамилию?

— А <...> ее знает, — просто ответил Дима.

Очень мешал оператор, бродивший вокруг. При нем Таня не могла.

Стационарные камеры, натыканные по углам кафешки, сами по себе вроде бы мешали меньше, но стоило ей представить, что каждая из них — по сути всевидящий глаз Димы Протопопова, как становилось совсем уж невмоготу.

— Расскажи о себе, — деревянно попросил симпатичный Антон.

Оператор присел на корточки, ловя какой-то особенно интимный план.

— Лучше сначала ты, — сдержанно взмолилась Таня.

Он кивнул и заговорил героически и уныло:

— Родился третьего мая тысяча девятсот семьдесят второго года. В городе Верхние Опишни, что на Синегородщине. Окончил среднюю школу номер...

Перед тем как окончательно отключиться с его волны, Таня мстительно представила себе Диму Протопопова: как он будет отсматривать в монтажке эту мутотень, снабжая ее своими бессильными многоэтажными комментариями. И так ему, блин, и надо. Ибо нефиг.

Если б она, Таня, знала, что это долбаное телешоу — проект Протопопова, она бы и близко не подошла ни к какому кастингу. А могла бы знать!.. Собственная тупизна, позволившая ни разу не поинтересоваться очевидным, доставала Таню больше всего. Ну, допустим, поздно, проехали. Она самоотверженно решила, что не станет ничего ему припоминать. Что их встреча будет по-дружески ровной и по-деловому оптимистичной. Никаких претензий, никаких обид.