Чтение онлайн

Приходят в деревянный домик на окраине, там сидит дед за самоваром. Они вошли и сели. Поэт достал бутылку водки. Начали пить. Драматург был человек бывалый, семь лет в лагере сидел, но и он начал нервничать: с какой стати его выдернули и посадили за один стол со старым пеньком? Однако вида не подает, ждет, что дальше будет. А поэт вовсю старика обхаживает, все у него какой-то дневник просит. Старик от важности и чая с водкой раздувается, но дневник не дает. Поэт его и лестью, и панибратством, и драматурга под столом пихает, чтобы тот присоединился. Драматург терпит. Старик не дает. Наконец поэт вытаскивает вторую бутылку водки. А старик, очевидно, такого шага уже не предполагал. Старик думал, что его уже оплатили и станут выпрашивать дневник всухую. Поэтому он не успел построить оборону и тут же сдался: нацепил круглые очки, достал из тумбочки серую тетрадь, раскрыл ее, откашлялся и начал читать:

“25 мая 1905 года. Завтрак с утра. Каша ячневая. Обед. Борщ с солониной. Репа тушеная. Ужин. Картошка мятая.

26 мая 1905 года. Завтрак с утра. Каша пшенная. Обед. Щи кислые. Каша пшенная. Ужин. Картошка мятая.

27 мая 1905 года...”

Старик читал долго. Поэт вначале жадно смотрел на его пергаментные руки, державшие тетрадь мертвой хваткой, а потом заскучал и бегло стал посматривать на драматурга. А драматург комедий не писал. У него вообще с чувством юмора было на уровне эпохи. Поэтому в нем копилась злоба на поэта.

Когда они вышли из домика, снег под луной был так молод и искрист, что поэт задохнулся от счастья. Он сел в сугроб и долго хохотал. Драматург стоял, тускло посматривая, как никогда готовый убить. Даже в первый лагерный год в нем не было такой ненависти, как к этому человеку. Но он молчал и ждал. Наконец поэт отсмеялся и объяснил ему причину веселья. Оказывается, старик был боцманом на одном из кораблей, затопленных японцами в Цусимском сражении, и вел в те годы дневник.

Ратиани Звиад родился в 1971 году в Тбилиси. В 1992 году закончил факультет связи Тбилисского технического университета. Автор четырех стихотворных книг. Переводил на грузинский язык стихи Райнера Марии Рильке, Томаса Элиота, Эзры Паунда, Роберта Фроста, Уистана Хью Одена, Роберта Лоуэлла, Дерека Уолкотта, Шеймаса Хини и других поэтов. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе премии Института Гёте за переводы стихов Пауля Целана (1999) и премии имени Важи Пшавелы за поэтический сборник “Дороги и дни” (2005). Стихи Звиада Ратиани переводились на многие европейские языки. Живет в Тбилиси. Работает инженером в компании мобильной связи.

 

 

* *

*

тебе не терпится, чтоб я заснул.

то и дело ты приподымаешься,

склоняешься надо мной, пристально смотришь,

проверяешь, сон ли это

или притворство.

Как же ты распознаешь это:

ведь я — неподвижен, с закрытыми глазами

лежу и дышу.

подождёшь — и опять склоняешься:

лежу и дышу.

как тебе не терпится встать,

бесшумно одеться и убежать!

не напрягайся, любимая.

как только засну по-настоящему,

сам скажу об этом.

 

 

Реквием для живых

В чём провинились мы,

прокладывая путь солнцу к холодному дому?

Наша правда пошатнулась.

Наши подружки перекрасили волосы в ядовитые цвета.

Люльки времён нашего детства

сожгли на безлюдных улицах

замёрзшие солдаты,

а родину, как любимую вещь, вложили в карман умершему отцу

и похоронили вместе с ним.

Отец был безумцем.

Я сидел в прохладном кафе в чужом городе.

С соседнего столика передали

неразборчивым почерком написанный стих,

я мимикой и жестами дал понять,

что их язык для меня чужой.

В углу кафе одиноко сидел мальчишка,

с насмешкой разглядывая меня.

В чём провинились мы,

когда перелезли тайком

через колючую проволоку

и забрели на запретное поле,

чтоб сорвать два-три тёплых цветка

просто так, на всякий случай.

Я стоял у реки в чужом городе,

а на мосту, на перилах, стоял мальчишка,

и зря я кричал: не смей, ты не умеешь плавать...

Он врезался в мутную воду,

и почему-то вода не промолвила ни единого всплеска,

а потом ещё долго и напрасно смотрел я

на бурые волны.

В чём провинились мы,

когда, целуясь, не удержали любовь

и позволили ей покончить с собой.

Ну а грех ощутили позже,

когда бессмысленно смотрели

на разбросанные по белой простыне,

как стебли сорванных цветов,

тонкие ноги,

и на оставшееся приоткрытым, как глаз мертвеца,

лоно, Ад.

Я лежал в гостинице в чужом городе

и думал о друге, над которым смеялись.

В прокуренном зале он, почти рыдая, читал

стихи, посвящённые любимой женщине,

а мы сидели в последнем ряду