Чтение онлайн

и задыхались от смеха.

Позднее он умер, друг,

умер лишь он, всего лишь.

В чём провинились мы,

когда веровали во всё,

чего не могли ощутить?

Мы верили во всё,

лишённое запаха, вкуса,

во всё, что не было родиной,

зимой ли, летом ли, трясли бесплодное дерево,

трясли,

трясли,

но какие там яблоки, даже мёртвые птицы не падали с веток.

В чём провинились мы?

Мы всего лишь обманывали сами себя,

когда на жизнь клеветали.

Может, у нас и не замышляли худого.

Может, мы помышляли о славе,

чтоб её сияющей пылью

великодушно осыпать плечи родины,

но это после, конечно же, после смерти.

Человек может быть злым — вот и всё, чему нас учили,

и вытолкнули сюда, в жизнь,

которая оказалась проще предостережений,

но куда сложнее, чем нам казалось.

Человек может быть и добрым — сказал я сыну,

и, когда он посмотрел с удивлением, я подмигнул ему.

Человек может быть, повторил, может быть, человек.

В чем провинились мы,

когда с рёвом присоединились к воинам-призракам,

которые раздали нам всем по факелу

и всю ночь вдалбливали в нас странные слова —

родина полагает,

родине кажется,

родина слышит....

Всю ночь гремел микрофон,

покачивалась площадь,

трескались стены.

Победа или смерть —

рыдали младенцы

из заколоченных окон роддома,

и эхом неслось в коридорах:

смерть... смерть...

Зачем,

спрашивал я

в прохладной церкви в чужом городе,

зачем

такие крайности,

как Рай и Ад,

могут ли они чередоваться

или сливаться в одно? —

спрашивал я

в прохладной церкви в чужом городе,

где стоял маленький гробик,

и я догадывался, кто в нём лежит.

Неужели я только Ад заслужил?

Тем более неужели только Рай?

Зачем,

спрашивал я, такие крайности,

жизнь и смерть,

могут ли они чередоваться

или сливаться в одно? —

спрашивал я

в прохладной церкви в чужом городе;

увы, я не помнил ни одной молитвы

и на иконах, увы, не узнавал никого,

а в гробике вместо другого лежал мальчишка,

может, вместо меня...

Как досадно...

В чём провинились мы,

когда со страхом улыбались в лицо престарелым царям,

уверяя, что они рождены под счастливой звездой,

напоминая им, какой щедрой оказалась их жизнь:

их сыновья-вампиры геройски погибли,

дочери своевременно скурвились,

их бизнес —

госпиталь под открытым небом

и кладбище, взятое в аренду, процветают поныне; их пальцы

даже сейчас, в подгнившей старости, считают секунды

быстрее, чем деньги.

Величественные, дряхлые цари...

отпаривавшие сухие стопы в горячей воде

и хныкавшие,

когда мы подстригали трясущимися руками

вросшие ногти.

Чужого города кладбище, чужие люди. И я среди них,

подпрыгиваю, стараясь хоть мельком взглянуть

на мёртвого мальчика, пока гроб не закрыли, и заодно успеть увидеть

его — мою мать,

пока ветер смерти, веющий от белого воротника,

не сорвёт чёрный платок с её головы,

если вообще сорвёт...

В чём провинились мы,

прокладывая путь к солнцу нашим замёрзшим сердцам?

Наша правда пошатнулась.

Наши подружки перекрасили волосы в ядовитые цвета.

Бумажки с нашими детскими стихами

отдали бальзамировщице —

вложить их в раны умершего,

умерший был безумцем, и мы ему в карман

вложили родину, но мать так и не отвыкла

бродить по ночам из комнаты в комнату

и бормотать:

пусть не рушится дом мой, не рушится пусть,

не рушится...