Чтение онлайн

Время между двумя арестами, а это девять лет, стало для Бородина самым сложным периодом в жизни. Отсутствие стабильной работы, как следствие — постоянные материальные проблемы. Сразу после освобождения, в 1973 году, он был сослан под официальный надзор в Белгородскую область, где жили его родители. В том же году он второй раз женился и уехал с женой жить и работать в тайгу, сам Бородин — сторожем в зверпромхозе, а она — разнорабочей без оклада. В следующем году они вернулись в столицу и Бородин устроился помощником составителя поездов на одной из железнодорожных станций. Потом они опять работали в тайге, а в 1976-м переехали в подмосковные Петушки, где Бородин работал в санэпидемстанции кладовщиком и завхозом. Замечательные профессии для писателя, учителя по образованию... Одновременно его постоянно держат под контролем сотрудники «органов», которые, как пишет сам Бородин, целенаправленно его готовили ко второму аресту, который и произошел 13 мая 1982 года в Москве.

При всей нелепости обвинений, повлекших первый срок, Бородин, как уже говорилось, признавал их обоснованность. Второй же процесс, который, как и первый, готовился больше года, был сфабрикован от и до. Точнее, некие обвинения были основаны на фактах (к примеру, подготовка и издание диссидентского «Московского сборника» — факт, что Бородин этим занимался; поздравительная телеграмма А. И. Солженицыну в день его 60-летия 11 декабря 1978 года), но многое было притянуто и надумано. Разумеется, были найдены «правильные» свидетели, которые давали нужные показания. В защиту Бородина выступали Георгий Владимов и Игорь Шафаревич, Владимир Осипов и работница телевидения из Иркутска, знавшие Бородина. Но их заявления на суде не были оглашены. Официальный адвокат писателя неожиданно изменил позицию. Белла Ахмадулина, выразившая желание выступить на суде свидетельницей, в итоге не была включена в список. Друзей, корреспондентов, дипломатов в зал заседания просто не пустили. На процессе присутствовали только жена Бородина и его дочь от первого брака. Но раскаяния от Бородина все равно никто не добился...

Приведем три цитаты. Первая и третья — из заметки, опубликованной без подписи в журнале «Посев» в № 7 за 1983 год, вторая — из романа «Без выбора». «Вынесенный приговор — 10 лет лагерей и 5 лет ссылки — был для всех неожиданностью, тем большей, что незадолго до суда следователь Губинский <...> распространил слух, что Бородину дадут не более 5 лет». «Старички судьи торопливо покинули свои места и вышаркались из зала. Но задержался прокурор, шпаргалки свои запихивая в портфель. В этот момент я увидел, что дочь плачет, и заорал: „Не сметь плакать, смотри, он (прокурор) жиреет от твоих слез!”» «Особо следует отметить очень плохое состояние здоровья Л. Бородина: у него язва желудка, грыжа, страшный авитаминоз <...> По существу, приговор ему — смертный». На момент приговора Бородину было 45 лет.

И все же он не только был освобожден значительно раньше назначенного (летом 1987 года), но и пережил свой второй срок без фатальных последствий для здоровья. Хотя, разумеется, тюрьма никого не делает крепче (в определенный момент Бородин вообще был уверен, что умирает от рака горла, но болезнь, к счастью, оказалась всего лишь сильно запущенной ангиной).

Повесть «Царица смуты» начата Бородиным во время второго заключения: «Это было довольно странное сочетание обстоятельств: политзэк, лишенный каких-либо сведений, содержащих хотя бы намек на изменения в стране <…> приступает к такой необъятной и острой теме, как Смута» [6] , — вспоминал он позднее о своей задумке. Бородин написал первую главу в тюрьме, переправил ее на волю и вернулся к тексту уже после освобождения. Опубликована же повесть была только в 1997 году — в «Роман-газете» (№ 1). Трудно не заметить, насколько прозорливым оказался Бородин, без малейшего внешнего повода обратившись к смутному времени XVII века в непосредственном преддверии смуты конца века XX.

Смутному времени в России посвящено, помимо исторических, немало художественных произведений — начиная с сумароковского «Дмитрия Самозванца», написанного «всего» полтора века спустя после Лжедмитриев, и заканчивая «Смутой» нашего современника Владислава Бахревского. Но только Бородин решил взглянуть на проблему с двух не самых очевидных точек зрения: во-первых, он рассмотрел не само Смутное время, а его последствия — когда Романовы уже воцарились в Москве; а во-вторых, центром своего внимания он сделал не одного из самозванцев, а Марину Мнишек, уже отбывшую двухлетнее заключение в Ярославле, пережившую смерть «Тушинского вора» и бежавшую через Рязань в Астрахань.

Первое, что обращает на себя внимание, — язык повести. Это великолепный пример стилизации под старинную речь, которая при этом не является таковой: синтаксис — вполне современный и лишь слегка тронут инверсией. Без словаря под рукой читать текст непросто — на чем-то непременно запнешься: либо на старославянизмах, либо на иностранных словах, ныне ушедших из активного словаря, например «фальконет» или «човен». Есть несколько стилистических провисаний — вряд ли в XVII веке святой отец Николас Мело мог сказать: « Реально лишь одно равенство — в служении Господу» (курсив мой. — Г. А. ). Или: «Ослепленная царским счастьем, Марина <...> даже как бы на заметку взяла » (курсив мой. — Г. А. ) и некоторые другие. Но это не портит общего впечатления. Читать повесть сложно, но даже в самых замысловатых языковых конструкциях смысл очевиден, а сюжет захватывает едва ли не с первого появления Марины.

Мы уже упоминали о Марине Мнишек, когда говорил о героях Бородина — людях с фатальными заблуждениями. Марина Мнишек — именно такой человек. Историческая Марина Мнишек была гордой, упрямой и честолюбивой. У нее всегда были альтернативы, особенно после низвержения. Ей предлагали вернуться в Польшу — она этого не захотела. Ее уговаривали поселиться в Самборе или Гродно — она отказалась, потому что оба эти варианта, как и многие другие, предполагали ее добровольный отказ от московского престола. Для Марины это было неприемлемо, потому что — и это Бородину отлично удалось передать — она искренне считала себя полноправной царицей, а всех остальных правителей — незаконными. И именно это — идеологический, смысловой стержень всего произведения. «Ты все толковал, что смута кончилась, потому что Романову присягнули. А Шуйскому разве не присягали? А Владиславу? А Дмитрию, наконец? Почто ж присяга не держалась? А потому, что на каждом из них неправда горбом горбилась, каждый в чем-то повинен был, хотя, положим, у Шуйского прав на престол московский поболее было, чем у нынешнего Романова <...>. Только за мной нет никакой неправды. Меня призвали всенародно, сама ведь не напрашивалась» — так Марина говорит боярину Андрею Петровичу Олуфьеву и потом неоднократно повторяет эту мысль. При этом Марина убеждена, что на ее стороне не только правда, но и Бог, — Бородин подчеркивает ее религиозную преданность этой идее. Хотя ее христианство весьма сомнительно: она неоднократно в повести выказывает неуважение к православию («русинская ересь»), но и своим католичеством не особо дорожит («не допускает его (патера. — Г. А. ) в свою молельню, ей, мол, не надобен посредник, и намерена, дескать, самолично творить молитву пред ликом Господним»).

Ее тщеславие — ключевое качество. Но помимо этого она и храбра — в повести описывается, как Марина проходит со своими казаками через лагерь Сапеги и во время грозы поднимается на башню. Увидев отвагу Марины, многие стрельцы и монахи перешли на ее сторону. А еще Марина — мать. Маленький Иван нарочно выведен не очень привлекательным малышом. Да и вспоминает о нем Марина эпизодически. Но ее отношение к сыну лучше всего описано в финале, когда Марина уже закована в цепи: «Сейчас у ней только одно слабое место — сын». А посольский приказ в письме о дальнейшей судьбе беглой царицы сообщил, что «Маринка на Москве от болезни и с тоски по своем выблядке умерла».

Другие важные герои повести — атаман Иван Мартынович Заруцкий, последний возлюбленный и, вероятно, муж Марины Мнишек, и Олуфьев. Заруцкий — реальный персонаж, а Олуфьев — вымышленный. Заруцкий в «Царице смуты» весьма схематичен. В нем много хрестоматийной казацкой удали, его «глобальные» действия, как и действия Марины, нам, знающим историю, заранее известны, а «локальные» поступки, являющиеся предметом авторского вымысла, вполне предсказуемы. А Андрей Олуфьев — совсем другое дело. Это собирательный образ. Бородин в цитированном выше интервью говорит, что, по его замыслу, Олуфьев — «человек, фатально оказавшийся не в то время не в том месте» [7] . Это так. Он, честный и справедливый боярин, волею случая оказался вместе с Мариной, но не верит в то, что ей удастся победить в отчаянной схватке с судьбой. Он — олицетворение покорности судьбе и верности слову. Он, как говорят в повести, «верен без веры», что вдвойне ценно [8] . Анализируя свои чувства к Марине, Олуфьев поначалу не понимает, что его удерживает рядом с ней, — в триумф он не верит, как женщина ему Марина безразлична [9] . И лишь когда уже многое пережито и проговорено, его осеняет: «Когда решил предупредить ее о кознях старосты, при первой встрече, ведь то же самое желание было: взять на руки и унести от напасти, защитить — так же в груди было — жалость отцовская! Сколько ей тогда было? Двадцать? Смотрелась моложе. А ему, детей не знавшему? За сорок. Так вот в чем причина маеты его!» И, уже четко понимая корни своей симпатии к свергнутой царице, он остается с ней до конца. И смерть принимает вовсе не геройскую. Ни Марина, ни Заруцкий не замечают, как его убивают, и это закономерно — жертва обстоятельств не может погибнуть красиво.

Александр Солженицын посвятил «Царице смуты» большую статью. В ней он, помимо детального разбора текста, дает сугубо комплиментарную оценку всему произведению: «Ярчайшая историческая повесть в современной русской литературе» [10] .

В декабре 1988 года (задолго до завершения работы над «Царицей смуты») Бородин закончил повесть «Женщина в море» — свое, пожалуй, самое сложное и самое известное произведение. Любопытно, что в 1926 году сочинение с таким же названием написал Алексей Новиков-Прибой. Вряд ли Бородин, образованнейший человек, не знал о существовании этой не самой веселой повести о жизни молодой красивой женщины на корабле и неблагородных мужчинах вокруг нее, но все-таки не отступил и озаглавил свое произведение так же.

Есть у «Женщины в море» и еще одна параллель — лермонтовская «Тамань». Бородин признавался в интервью Владимиру Бондаренко: «После публикации в „Юности” (№ 1, 1990. — Г. А. ) звонит мне приятель и говорит: „Здорово ты в ‘Тамань‘ врезался!” Помню, я аж в трубку покраснел. Действительно, такая параллель во всем».

Да, определенные сходства имеются: приморский город, некая тайна, женщина в море ... Но это только контуры: у Лермонтова все совсем иное — и герои, и их поступки, и выводы. Да и «Тамань», как известно, не заключительная часть «Героя нашего времени», после нее стоит не точка, а многоточие.