Чтение онлайн

…В темноте родового гнезда

ты со мною на вы:

— Вы не спите? —

Нет, не сплю: дожидаюсь, когда

над некрепкою кровлей звезда

вдруг проклюнется в мутном зените.

(2004)

Напоследок напомню себе, что Кублановский — во всем поборник точности: и в выборе того или иного не затрепанного определения, и в соответствии фабулы — наитию инструментовки. И даже, скажу я в сторону, — в оформлении книги4. Но как бы поэт ни был внутренне подготовлен к высказыванию, он прежде всего доверяет самому стиху, поэтому любая заданная схема рассыпается еще до того, как ее успевают соорудить услужливые (или, наоборот, протестующие) классификаторы: “…Вот тогда, считай, на излете дней / я порой завидую лишь породе / старика, игравшего “Yesterday” / на баяне в сумрачном переходе”.

А уже и в новой, пока еще не известной читателю подборке5 поэт успел и проговориться, но, правда, как бы оттуда, из начала пути-биографии, из дворницких да храмовых сторожек: “И судьба моя станет однажды книжкой…”

Так ведь и вышло. Стихи себе пишутся, и в следующем, 6-м номере “Нового мира” в этом можно будет убедиться воочию.

Л. П. Крысин. Русское слово, своe и чужое. Исследования по современному русскому языку и социолингвистике. М., “Языки славянской культуры”, 2004, 888 стр. (“Studia philologica”).

Вот и здесь, в этом гигантском томе, содержатся работы более чем за сорок лет труда. Мог ли в свое время молодой сотрудник Института русского языка предположить, что пройдут годы — и он станет заместителем директора этого академического учреждения, автором нескольких словарей (я, кстати, постоянно пользуюсь его “Толковым словарем иноязычных слов”) и книг и что именно его — Леонида Петровича Крысина — будут всякий раз звать на помощь “средства массовой информации”. Особенно когда речь идет о каких-нибудь грядущих реформах нашего несчастного и бессильного, когда какой-нибудь жирик в очередной раз публично не полезет за словом в карман, когда мы, на секунду опомнившись, в уж не знаю какой раз — спросим себя: неужели так действительно “говорят все”?

Два года назад Крысин ответил на это в столичном радиоэфире: “Если так говорят носители образцового литературного языка или образцовые носители литературного языка, то это одно, а если это масса говорит, непричастная к культуре, то это совершенно другое. Один из наших лингвистов говорил, что если 90 % будет говорить „докбyмент”, то все равно это нормой не станет, потому что это противоречит этимологии, культурной традиции. И норма сама должна быть консервативна. Она не должна бежать впереди прогресса, стараться внести в число нормативных рекомендаций то, что только появляется. Пешковский даже говорил, что нормой признается то, что было, и отчасти то, что есть, но никогда не то, что будет”6. Это, правда оговорюсь еще раз, все-таки устная речь нашего известного языковеда. Представляемая книга написана, никаких интервью здесь нет.

В книге пять разделов — каждый со своим сюжетом и задачей: “Лексикология, лексикография, семантика”, “Стилистика, культура речи”, “Социолингвистика”, “Персоналии”, “Языкознание и школа”. Последний включает в себя и две научно-популярные работы, адресованные старшеклассникам и учителям-словесникам. К основному корпусу материалов прилагается чрезвычайно удобный словоуказатель и библиография. Я купил эту книгу не только потому, что хорошо знал, с кем буду иметь дело, и не только потому, что Л. П. — это один из тех, кто связывает меня с Чуковским (см. книгу К. Ч. о русском языке “Живой как жизнь”), но и потому, что, открыв ее, понял: это можно и нужно читать и вместе с тем — этим можно и нужно пользоваться.

Хороши здесь, кстати, подобранные Крысиным примеры. Они стопроцентно к месту, а кроме того, в “сегодняшнем”, как говорят страдающие канцеляритом соотечественники, “контексте” все это становится какой-то уж слишком причудливой кунсткамерой. “Русское слово свое и чужое” открывается текстом опубликованной еще в 1968 году книги “Иноязычные слова в современном русском языке”. Там, в главке “Слова, структурно совпадающие с их иноязычными прототипами”, буква “Г” (Крысин в повествовании следует алфавитному порядку) “открывается” таким примером:

“ Гар б aнт — поручитель, дающий гарантию. Заимствовано из французского языка, вероятно, через посредство немецкого (ср. сохранение конечного t, непроизносимого во французском garant . <…> Это термин политического словаря; употребителен в дипломатических текстах, а также в газете. Например: „…Пацифистские комбинации скрывают за собой стремления отдельных империалистических государств <…> упрочить свое положение при помощи дополнительной системы политических соглашений, которые обеспечили бы им роль гарантов всеобщего мира” („Правда”. 1930. Июнь)”.

И сразу же вернемся к нашим баранам. Не успели мы налюбоваться нелепым оборотом “гарант конституции”, как Виктор Шендерович — помните? — конституцию в обороте-то и отсек. А затем (по-гоголевски да щедрински щедро) пожонглировал этим самым французско-немецким словцом в радиоэфире — говоря о внешней и внутренней политике РФ, проводимой Сами Знаете Кем. Гарантом . И синоним для него удачно подобрал — из регламентирующей документации — Всенародно избранный . Глядишь, и эти наши метаморфозы войдут однажды в исследования по современному русскому языку и социолингвистике.

Корней Чуковский. Живой как жизнь. О русском языке. М., “КДУ”, 2004, 224 стр.

Что может быть лучше осмысленных подарков на день рождения? Вот и Московский университет к своему юбилею получил многое — от первоклассных документальных фильмов до строительства новых помещений… Этот же скромный дар, произведенный университетским издательством “Книжный дом”, тоже, надеюсь, не затеряется в череде полезных поступков. Во всяком случае, отдельным изданием эта книга не выходила более двадцати лет. Кстати, на последней стороне обложки — цитата из вышеназванного языковеда: “„Характерные для Чуковского-лингвиста взгляды на язык, манера рассуждений о слове, приемы и методы его анализа особенно рельефно проявились в книге ‘Живой как жизнь‘, главной, если можно так выразиться, работе Чуковского, посвященной языку” (доктор филологических наук, профессор Л. П. Крысин)”.

Эту книгу принято считать популярной и даже популяризаторской. К. Ч. полагал ее все же научной. “Популяризаторы облегчают в изложении чужие мысли, я же пишу только то, до чего догадался сам”, — примерно так говорил Корней Иванович. Примечательно, что первые рецензии появились за границей. Нелишне вспомнить, что в 60-е газеты книгу ругали — за “необоснованный” интерес автора к жаргонам, в том числе молодежным. Вся эта пена схлынула, книга сделалась своего рода памятником литературы, но не утратила актуальности. Остается только жалеть, что Чуковский не знал о дополнительных значениях слова “крутой” и что против новооткрытого им вируса канцелярита никакой вакцины не подыщет никто. В своей книге Л. П. Крысин (кстати, помогавший Чуковскому в работе над его исследованием) приводит чудесные отрывки из документов нынешней московской мэрии, подготовленных по случаю приближающейся Пасхи. Это… супер! — как нынче говорят школьники.

Жаль, что в книгу не включили словарик, который хоть и устарел, но показателен.

Зато здесь — в приложении — две ранних статьи Чуковского “О старом словаре и новых словах” (1910) и “Новый русский язык” (1922). Новый русский, заметьте.

Корней Чуковский. Собрание сочинений в 15-ти томах. Т. 8. Литературная критика 1918 — 1921. М., “ТЕРРА-Книжный клуб”, 2004, 664 стр.

Этим томом собрания сочинений завершается первое полное издание литературной критики Корнея Чуковского — дбeла, которое он почитал для себя главным в своей писательской работе и с которым (в его интенсивности и возможности неподцензурного выхода к читателю) был вынужден окончательно расстаться в конце 20-х годов: тогда судить начали, как он обронил в дневнике, “не по талантам, а по партбилетам”. Те же, о ком он писал, либо — по собственной или чужой воле — ушли в лучший из миров, либо мимикрировали, либо оказались более непроизносимыми. Во дворе Государственной публичной библиотеки стали сжигать по спискам неугодные книги (кстати, товарищи из рейха в те времена еще и пешком под свои пивные столы не ходили). В общем, литературная эпоха, в которой Корней Чуковский был одним из самых искренних критиков (не щадил, кстати, ничьих авторитетов, не признавал друзей , конъюнктуры момента и прочих “обстоятельств”, а писал исключительно от себя ), — окончательно перевернулась.