Чтение онлайн

Кроме того, определенное искажение перспективы внесла ориентация на классику андеграунда, вполне уместная для советского периода (по крайней мере, в рамках выбранной составителями системы координат), но уже не работающая для девяностых, когда происходило до сих пор не вполне осознанное валообразное развитие нетрадиционных поэтических практик, сопоставимое лишь с аналогичными процессами двадцатых годов. В «Самиздате века» и его сетевой версии поколение девяностых фигурировало под вывеской «„Вавилон” и другие города», скрывавшей самых разнообразных поэтов, зачастую объединенных лишь поколенческим признаком. Но для того времени это была «поэзия двадцатилетних», плохо поддающаяся «картографированию» и по большей части еще не пришедшая ни к каким значительным поэтическим свершениям (по крайней мере, на взгляд старшего поколения). К 2010 году двадцатилетние стали сорокалетними и уже достаточно сильно изменили ландшафт отечественной словесности. Однако составить представление об этом из настоящей антологии едва ли возможно — авторы шестидесятых-семидесятых годов рождения по-прежнему фигурируют здесь в качестве необязательного приложения к старшим товарищам: во всей антологии на них приходится всего 207 страниц (в то время как на авторов сороковых годов — 365, т. е. почти в два раза больше). При этом отсутствуют такие яркие поэты, как Александр Скидан, Дмитрий Волчек, Дмитрий Голынко-Вольфсон или Андрей Сен-Сеньков, хотя, с другой стороны, достаточно пространной подборкой представлена Анна Горенко (правда, еще большей — новосибирский поэт Антон Сурнин, чье влияние на отечественную поэзию последних двух десятилетий, по крайней мере с точки зрения автора этих строк, неочевидно). В общем, кажется, что эта часть антологии наиболее уязвима и неустойчива, — чтение ее наводит на мысль, что после расцвета андеграунда настало время его бледных эпигонов. Эту неустойчивость признает и Ахметьев, говоря, что репрезентативность антологии на протяжении второго тома неуклонно падает по мере приближения к авторам 50 — 70-х годов рождения.

Пропуски такого рода имеют, конечно, концептуальный характер, но есть и относительно случайные пропуски — например яркий харьковский поэт Илья Риссенберг (пример, опять же принадлежащий Ахметьеву). Не вполне удовлетворительно исследована поэзия эмиграции (хотя в книге и присутствуют достаточно пространные подборки Игоря Чиннова и Ивана Елагина). С другой стороны, составителями явно было принято решение включать в состав антологии бардов (Высоцкий, Ким, Визбор) и рок-поэтов (Гребенщиков, Цой, Летов), что само по себе — предмет для полемики и, может быть, требует дополнительной мотивации [10] ; к тому же если воспринимать русский «songwriting» как полноценную поэзию или, по крайней мере, как исключительно важный для поэзии интертекст, то не ясно, почему среди рок-поэтов отсутствуют Майк Науменко или Илья Кормильцев. При этом составителям не всегда удавалось соблюдать компромисс между отбором лучших текстов (ведь перед нами антология именно лучших стихотворений ) и наиболее значительных авторов — оба эти принципа совмещаются и подчас могут невольно вводить читателя в заблуждение (как в упомянутых примерах с Горенко и Сурниным).

Но, кажется, нет необходимости абсолютизировать эти пропуски — некоторые из них могут быть устранены при следующем издании антологии (бумажном или сетевом), исправление других резонно оставить следующему поколению антологистов. Другое дело, что среди авторов антологии попадаются крайне интересные и практически забытые поэты, вполне способные изменить наше представление о словесности второй половины ушедшего века.

Таков, например, Виктор Василенко (1905 — 1991) — товарищ Даниила Андреева, арестованный вместе с ним в 1947 году и почти на тридцать лет переживший своего друга:

Нас же вели в лагеря Заполярья:

кого на Воркуту,

кому предназначалась Колыма;

меня — в неизвестную еще мне Печору.

<…>

Еще горели, готовясь исчезнуть, красные огни

последнего вагона уходившего экспресса.

Из Сибири

навстречу ему и нам плыли

жестокие, равнодушные,

безмолвные облака.

Еще пылала заря,

холодная, как кровь,

тусклая, как лед!

В приведенных в антологии стихах Василенко можно обнаружить странное совмещение свободного стиха (хотя Василенко писал далеко не только этим размером) и лагерной тематики, которая, вообще говоря, предпочитала куда более традиционные размеры, — вспомним стихи Шаламова, Соколова З/К или Аркадия Штейнберга, чье, может быть, лучшее стихотворение на данную тему «День победы» почему-то не попало в рецензируемую книгу.

Другой и в чем-то близкий им по судьбе поэт — Валентин Португалов (1913 — 1969), имя которого более-менее на слуху, в то время как стихотворные тексты практически неизвестны. Ему принадлежит интересное по меньшей мере с исторической точки зрения стихотворение «Дядя Вася», описывающее последние часы пролетарского поэта Василия Князева:

Стыли окна, серые от грязи.

Был барак больничный сердцу тесен:

Помирал поэт Василий Князев,

Не допев своих последних песен.

Только веки красные моргали,

Только губы серые шептали:

«Нас не сломит нужда,

Не согнет нас беда,

Рок капризный не властен над нами:

Никогда, никогда,

Никогда, никогда

Коммунары не будут рабами!»

И замолкли старческие губы.

Кончился поэт Василий Князев…

Над могилой не рыдали трубы,

С плачем люди не кидались наземь.

Князев (1887 — 1937) был одним из наиболее заметных в литературе двадцатых последователей Демьяна Бедного, типичным пролеткультовским поэтом-агитатором. Тем сильнее завораживает столкновение революционной риторики и репрессивных механизмов государства, построенного в том числе и усилиями Князева (в пару к этому можно вспомнить куда более известное стихотворение Яна Сатуновского «Помню ЛЦК — литературный центр конструктивистов…», где развит похожий сюжет).

Щедрым на подобные находки оказывается и «фронтовое» поколение: так, в стихах Юрия Белаша (1920 — 1988) батальная тематика, развиваемая Гудзенко, Слуцким, Межировым и другими поэтами, представлена в предельно жесткой и бескомпромиссной форме:

Рукопашная схватка внезапно утихла:

запалились и мы, запалились и немцы, —

и стоим, очумелые, друг против друга,

еле-еле держась на ногах…

И тогда кто-то хрипло сказал: «Перекур!»

Немцы поняли сразу и закивали: «Я-а, паузе…»

И уселись — и мы, и они — на траве,

метрах, что ли, в пяти друг от друга,

положили винтовки у ног

и полезли в карманы за куревом…

Да простит мне читатель известную жесткость и жестокость приводимых примеров — в сущности, стихов такого рода в книге немного, но, кажется, они особенно важны — прежде всего тем, что придают образу двадцатого века ту дополнительную объемность, что достигнута скорее в прозе, но не в поэзии. Еще одна фигура в этом ряду, безусловно, — Константин Левин (1924 — 1984), автор знаменитого стихотворения «Нас хоронила артиллерия…», представленного и в настоящей антологии.

Среди других поэтов можно назвать известного лингвиста и историка русской орфоэпии Михаила Панова (1920 — 2001), который как поэт оказывается до удивительного последовательным продолжателем дела Алексея Крученых, мастера классического стиха, чем-то близкого по манере поэтам «Парижской ноты» Николая Стефановича (1912 — 1979), эмигранта второй волны Николая Моршена (1917 — 2001), совместившего минимализм с абсурдизмом Евгения Герфа (1937 — 2006) и некоторых других, чьи тексты практически недоступны в сколько-нибудь широком объеме.