Чтение онлайн

Искать хиппов было непросто. На Новом Арбате стоит волосатый. Я подхожу и спрашиваю:

— Старый, там есть кто?

Почему — старый? Тогда так никто друг друга не называл. Или называл, но очень редко. Меня можно было принять за подсадную милицейскую утку. Но человек отозвался:

— Да вот тут менты ездят. Стрёмно.

Пошла по направлению к Гоголям, во власти переживания от общения с олдовым пиплом. Пиплу действительно было под сорок. И тут же проехала милицейская машина. Я испугалась: не я ли накликала ментов? Но волосатого уже и след простыл.

На Арбате подхожу к какому-то хипу в красной спортивной куртке. Волосы — под воротником, очки, худющее лицо.

— Кто на Гоголях?

Хип, не оборачиваясь, ответил:

— Вы ошиблись. Я не с Гоголей.

Однако на Гоголях группа, двое молодых людей, из которых один был совсем индеец, и девушка, спросили меня: герла, где вписаться? На всех были старые штормовки из военторга. Индейца звали Леонардо, и он был сравнительно известный уфимский журналист. Притом знал Юру Шевчука. Второго молодого человека, невероятно покладистого и милого, звали Юра, а девушку, плотную и яркую блондинку, Алла Борисовна. И я тоже — Борисовна.

Объяснила, что в Электросталь ехать полтора часа. Согласились. Поехали. Ну что интересного мог предложить мой пустой дом, в котором не было даже еды. Деньги у волосатых были, решили сходить за вином. На обратном пути проходили мимо кинотеатра, в котором только что закончился сеанс. Озлобленные заводские ребята отняли авоську с портвейном у Лео и Юры, но до драки не дошло. Я считала себя всему виною. Однако вина все же взяли (или то не все отняли). И Юра, раздобрев, сказал: ну вот у кого мы — мы же у нашей черепахи. Это было как посвящение в систему.

Эстетика хлеба и макарон. Чай пили не всегда с сахаром. Это необходимо полюбить, иначе не будет вкусно. Необходимо просто вопиющее чувство аппетита. Трапезничали на полу, стола не хватало. Хлеб резал Олег из Вологды. Чай заваривал (по традиции, которая установится потом) нижегородский беженец Макс. Аленка — Дворцовый Переворот, обозвавшая меня мамой Асей, ныла и клянчила хавки где-то рядом. Этим именем — Ася — меня и звали несколько лет. Правда, потом оно умягчилось в Аську. Похожий на Гиллана Саша Монстр из Ижевска, Жанна Рижская в ожерелье из кабаньих клыков. Они входили в гости через окно, а по ночам подкапывали картошку на соседнем огороде.

Первый этаж и огород находились в Электроуглях, а там жили Черы, Мирка и Чер. Правда, я познакомилась с Чером до того, как он женился на Мирке. На Арбате же. Я называла его Синто — за японский хвостик на голове и за кожаное кимоно, которое он сшил сам.

Краны на кухне протекали, стены морщились, в доме появлялись вещи с помойки: одежда и мебель. Но это не пугало. Приезжали люди, пили оставленный Галиной Николаевной самогон и потом уезжали. Однажды я позвонила Собаке. Считала, что системные люди помогают друг другу в душевных трудностях. Собака оказался дома и сказал: бухни. Я в одиночку напилась — маминого мутного самогона. Жизнь никак не заканчивалась.

Питер и Таллин. Пасха

На закате под Тверью. Леонардо внешностью напоминал индейца, а на самом деле был ловкий башкир. Лео сидел на сухой обочине трассы и курил. А я полностью ушла в свой новый пестрый свитер, трепетавший от каждого движения воздуха. Ни одна машина не остановилась. Наконец, ночью мы с Лео и Эдик с невестой встретились под Вышним Волочком. Всех четырех подобрал караван милицейских машин, совсем новеньких, только с завода. Спали за решеткой, на казенных сиденьях. Утром рано пили чай из милицейских термосов. В Питер прибыли около полудня. Зачем я поехала туда, не ясно. Важно было то, что новая жизнь и новые люди. Небо, поля, новый город и я в нем не с мамой и не с экскурсией. Но ощущение того, что я обуза на шее вселенной, было четким.

В Питере возле Казанского собора все и много пили пиво. Везде — девочки в тельняшках, с порезанными руками. Я тоже напилась пива, так сильно, что пришлось отдать последние деньги и пойти в ближайший к Гастриту туалет: умыться. Прочистив желудок, умылась и попила воды прямо из унитазного бачка. Никто не видел. Когда хотела есть, начинала внимательно смотреть по сторонам. Если замечала что недоеденное, осторожно поднимала. Эти действия удивительно скоро переходят в привычку. Ничего особенного в них не видишь. Просто — хочу есть или пить. А подарок — с неба.

Знакомых в Питере не было, и врать было некому. На Казани было много людей, но скорее незнакомые. И вдруг, совершенно неожиданно, — одноклассник. В военной форме. Отслужил и теперь женат. Мы очень обрадовались друг другу.

На Казань приходила киевская группа “Эр Джаз”. Музыка их отличалась от обычного казанского набора, выдаваемого спьяну изо всей силы. Знакомства мелькали как кадры в мультфильме. Валик из Киева. Ну точно Николай Васильевич Гоголь, только в клешах и с длиннющими пышными волосами. Сел на куртку, вынул из симпатичного самодельного рюкзачка буханку бородинского хлеба и предложил. Ну очень вкусный был хлеб. Может, оттого, что Валик улыбался. Из новых знакомств — Малыш, он же Индрик. Восемнадцатилетний пацан, говорящий внушительным басом, изысканно грустный. Мечтал стать гениальным музыкантом и даже где-то учился. Рост Ярославский с командой — Маркелыч, Митенька, митёк-авангардист. Рост появился внезапно, налетев дождевым ветром: босой, простуженный. С ним была белокурая Татьяна, Маркелычева жена. С Ростом познакомились так: он спел что-то из Науменко. Перед тем как петь, съел сколько-то циклодола и запил пивом. После пения начались рассказы. Изобразил Шевчука, на меня глядя: а это что за пингвин? Ростовы рассказы о Гаккеле, Майке и т. д. волновали. Телевизионный миф обретал реальные очертания.

Вписываться поехали к Татьяне. Сидели за чаем, говорили что-то, показавшееся сверхважным. Маркелыч спел из “Чайфа” — “Религия завтрашних дней”. Затем свою: мы никогда не увидим рассвета над водами Ганга. Затем слушали Башлачева. Тогда мне не понравилось. Но могла согласиться, что это сильно. А вот Рост искренне плакал. Я отползла поспать, но через час над ухом раздалось:

— Осина, вставай пить чифир!

Рост не смог оставить нового друга без утешения. Кстати, Осиной я обозвала сама себя, и Рост почитал именно это имя настоящим. Чифир пили все, это чтобы не спать.

Пригородная желдорстанция. Дорога через щели в заборе ведет к известной питерской психушке. За окном —-грустный Маркелыч. Рост совершает какие-то ободряющие жесты. Навестили друга. Прекрасное пасмурное лето.

Застала в Питере только Гастрит, Ротонду и Эбби Роад. Еще Огрызок. Это места, где подавали приличный кофе и можно было выпить и поесть. Кроме Ротонды. Ротонда находилась в глубине дворов и когда-то была (отчасти оставалась) обычным жилым домом. Верхний этаж действительно был круглый. Ротонду мне показал меланхоличный Индрик.

Гастрит нравился всем, но, как слышала, там было хуже, чем на Сайгоне. Низкие окна, подоконники серые, под мрамор. Смесь кафе и столовки. Гастритовский кофе был всегда жидкий, но и это веселило. О гарнирах за три копейки — тушеная капуста или макароны с водичкой — ходили легенды. Одна из пар на раздаче были симпатичные ребята, и потому атмосфера бывала даже приятная. Но само помещение — темноватое, грустное. Почему закрыли Сайгон, не ведаю, и мне никто не объяснил. Но здание, где он находился, я запомнила. На Невском же, но ближе к Мосбану, находилась Эбби Роад. Названа была так из-за красивого пешеходного перехода, шириною во весь Невский. Так что волосатые, один за другим идущие туда или оттуда, напоминали конверт великого винила. Но про то, что есть пластинка Битлз, которая так называется, узнала после того, как ощутила тревожную атмосферу Эбби Роад. Забегаловка эта была сравнительно дорогая, и ели там в основном стоя. Сидячие места были, но в глубине, вправо. Вход — несколько ступенек вниз. Народ перемещался из одного места в другое. И если не было кого-то на Гастрите, следовало его искать в Эбби Роад, особенно вечером. Но днем почти всех можно было увидеть на Казани. В кустах небольшого сквера напротив собора волосатые спали и ели. Это была настоящая жизнь в кустах, воробьиная жизнь. Некоторые оригиналы ходили босиком.