Чтение онлайн

Поутру -питерские будни. Вписка — Гастрит — Казань, в любом порядке. Какой-то разговорчивый тип кивнул на белокурого Костю, о котором я спрашивала:

— Смотри: видишь характерное покачивание головой? Это винт.

— Что такое винт?

В то время винт не был так распространен.

Без влюбленности не обошлось. Его звали просто Саша. Дремали на ступенях Казанского собора, в благословенной питерской пыли. Затем, кое-как раздобыв кофе, начали искать ночлег. Находились по Питеру до беспамятства. Заночевали у Сашиного приятеля, под огромным, почти во всю стену, изображением Логоса. Приятель жил в комнате, и нужно было вести себя тихо. Спали на матрасах и без белья. Наутро, отчасти наблюдая себя со стороны, ужаснулась и решила вернуться в Москву. В сумке у меня были припрятаны мельхиоровые с позолотой чайные ложки, которые решила заложить в ломбард. Получилось, но дали, кажется, всего рубля три. Билет до Москвы на это не купишь. Тогда попробовала, может быть впервые, аскать. Занятие совсем не для меня. Что-то во мне было, отчего денег мне не давали. Но порой моя денежная звезда поворачивалась на бок, и кофе был.

В дождливый день сидела на Гастрите, под теплым дождиком, и любовалась на экстравагантные наряды питерской олды. Олда стайкой колибри приземлилась у закрытого Сайгона. Я рассмотрела трикотажное, из радужной пряжи, пальто бледной, хрупкой девушки. Заговорила с ней. Она отвечала очень приветливо. В этот же день, чуть позже, пила на Гастрите кофе. Меня угостил высокий человек в клетчатом пиджаке. Оказалось, музыкант, и довольно известный. Но кто, уже не вспомнить. После того как кофе был выпит и музыкант переговорил со своим партнером, вышли на улицу. Стояли, курили сигареты. Я попыталась начать разговор о музыке, но сведений было минимум. Музыкант предпочитал джаз-авангард. Он был грустен и похмелен после ночи работы в кабаке.

Что-то веселенькое и лихое было в сочетании цветов, в лоскутках и перьях — на Казань пришла весна. Там же познакомилась и с Питерской Мэм. С ее подачи меня увезли в Таллин. О Мэм Питерской услышала сразу по приезде в Питер. Два панка, скучая на Казани, переговаривались, как прошло утро. Один рассказал о воинствующей хиппи, обругавшей его за конформизм. Какие, мол, вы панки. Вы декорации. Панки порассуждали, бывают воинствующие хиппи или нет. Через некоторое время эту воинствующую хиппи и увидела. Она едва ли не сразу рассказала о том, что молодых панков надо учить и учить. Была великолепно сложена, чрезвычайно и натурально светловолоса, носила темные очки. Звали ее Сусанна. Считалась художницей. За нею следовал тенью тихий питерский Леший. Чем я понравилась ей, не ясно, но она тут же показала мне фотографию своего сына. И сказала: я поставила ему ирокез. Лаком. Что такое ракес — поинтересовалась я. Через некоторое время подошел Леший и еще пара волосатых. Все вместе отправились на трассу Питер — Таллин.

И вот я снова в дороге. С Мэм было очень легко идти. Она была довольно изящно одета, в дорогих тертых джинсах, умела играть на гитаре и была красива. Во мне, кроме открытости миру, не было ничего. Шли в Ракквере, к приятелю Мэм Эльмару. По дороге мне рассказали про кингисеппский поворот. Самая трудная часть дороги. В Нарве Мэм окликнула двух волосатых, идущих в Питер. Устроили пикник на газоне. Сложились, купили копченой рыбы и молока. Трупики, поговаривал один из ребят, глядя на рыбу. А я ела совершенно неожиданно для себя. Чтобы я ела копченую рыбу. Границу с Эстонией миновали благополучно. Не доезжая Ракквере, попрощались с гостеприимными эстонцами и снова вышли на стоп. Настроение у Мэм было весеннее. Взяла гитару, уселась на обочине и запела по-английски. Я люблю тебя, но я никогда тебе не скажу, что люблю. По-русски Мэм песен не писала.

Заночевали у Эльмара, музыканта. Его приятели и он говорили по-эстонски. Нас накормили всех. Кажется, избранные даже покурили травы, но мне тогда трава была незнакома. Я удивлялась, как это так — незнакомые люди принимают незнакомых людей, радостно и щедро. Хотя надменное отношение со стороны эстонцев замечалось. Да и внешний вид у меня был нехипповый. Эльмару я понравилась. Он что-то разглядел во мне. И подарил фенечку, красно-черную. Говорил, что это мои цвета. Алиса — Блок Ада. Возможно.

Таллин показался серебристо-голубым. Улица Любви, где собирался народ, однако, произвела скорее мрачное впечатление. Ночевали у Марка Баптиста, вповалку. Марк вспомнил, как Мэм спала под фонарем. Днем и вечером сидели на Воробьятнике, пили вкуснейший глинтвейн. Денег на глинтвейн у меня не было, но мне дали попробовать. Не переставала изумляться количеству волосатого народа. Мэм и Леший выясняли отношения, но это выглядело не трагично, а мило и щемяще. Я впитывала дух весенней приморской земли. Тогда еще не знала, что путешествия в Таллин — дело обычное, а пить глинтвейн на Воробьятнике можно хоть каждый день. Все вместе называлось маевка. Тогда же познакомилась с Мишелем Таллинским, высоким музыкантом, который потом у меня гостил в Электростали.

В Ракквере отправились встречать Пасху в храм. Мне выдали чью-то косуху, и я в ней проходила полночи. Вошли в храм всей колоритной компанией, напугав прихожан. Вдобавок у меня с плеча упала куртка, и пришлось ее поднимать. Что за храм был, не помню. Костел или нет. Но свечи зажечь удалось, и некоторое время я ощущала себя внутри крестного хода. Затем всей компанией отправились к крепостной стене, на которую Мэм взбежала косулей. В Ракквере находится одна из самых старых крепостей в Эстонии. Вернулись к утру. На втором этаже Эльмарова дома музыканты импровизировали.

Днем в Таллине на Ратушной площади сейшенили незнакомые нам, но знакомые Мэм ребята. Я подобралась к перкашистам. И получила погремушки. Постукивала погремушками и ощущала, что это событие космического масштаба. Снова съездили в Ракквере, к Эльмару. Вернувшись в Таллин, накупили на всю мелочь нарциссов и раздавали их прохожим. Русские шарахались, эстонцы улыбались. Обратно ехали на поезде. Без одеял, в холодном вагоне, делили остатки пищи. Помню, в соседях у нас был некто Благочестивый Господин, молодой человек призывного возраста с отчаянно едущей крышей. Все бесов видел. В его речи церковнославянизмы соседствовали с матом: ибо не…

В Питер вернулась измотанная, но довольная. Что было между возвращением из Таллина и отъездом в Москву, не помню. Кажется, и дня не прошло. Тогда я почти не пила вина. От пива пьянела невероятно скоро. Даже запаха водки не выносила. О наркотиках и речи не было. Могу предположить, что вернулись утром, а к вечеру я засобиралась в Москву. Возможно, что с вокзала поехали к кому-то домой, попили чаю с макаронами.

Из Петербурга уезжала ночью. Шествие по Невскому проспекту ознаменовалось сбором семи рублей. Веселые девицы возле ресторана положили сразу пятерку. Мне было стыдно, но и приятно. Всего хватило на билет и кофе с молоком в буфете. Взяла ли я билет на поезд или села на последнюю электричку, не помню. Возможно, села в поезд, но билет взяла только до Окуловки. Меня попытались высадить. Сбегала и хамила. Маленькая, смурная, в огромном фиолетовом свитере. Но с тем государством были уже недетские счеты. Возможно, от Окуловки доехала на электричках. В любом случае в Москву возвратилась. С чувством победителя, но в тревоге. Предстояло платить за квартиру, искать работу и работать. Скрепившись, начала искать объявления и вскоре работу сутки-трое нашла. Все свободное время проводила на Арбате и писала “Поэму о Лисе”.

Тогда же произошло несколько очень согревших встреч. После одного из концертов “Внуков Арбата” со мной заговорил тихий черноволосый человечек, Юра Спиридонов. Заночевала у него. Слушала его рассказы о музыкальной жизни. Он знал и любил Башлачева. Не столько жалел о том, что с ним случилось, сколько восхищался им, а это привлекало. Впечатление было удивительное. На нем, как и на многих его ровесниках, была печать жестокого постепенного угасания. Только началось — и уже все позади. Ничего с этим поделать не могла, а как хотелось. Тогда я верила, что эрос изменяет мир и судьбы.

Незадолго до этого познакомилась с музыкантом из Барнаула, Алексеем Раждаевым. Острое, бледное, голубоглазое лицо с широким лбом. Чем-то напоминал БГ. Играл в группе “Дядя Го”, которую создал легендарный путешественник и буддист Саша-Николаша, Женя Чикишев. Раждаев был с девушкой, тоже Наташей, она из Красноярска. Они мне настолько понравились, что я решила их вписать. Вместе с нами поехал и Саша Монстр из Ижевска, и еще кто-то. Несколько дней жили приличным табором. Музыканты отправлялись на Арбат, играли, а вечером приносили еду. Мечтой Раждаева было — заработать на торт “Птичье молоко” и шампанское. Вряд ли я тогда понимала, отчего и почему сибиряки едут в Москву играть на Арбате. И вряд ли могла понять, потому что ничего более жесткого, чем московская жизнь, не знала. С Раждаевым очень подружились. Играл он, как помню, неплохо, а пел очень увлекательно. И прекрасно рассказывал о барнаульской жизни.