Чтение онлайн

 

Уши, особенно мочки,

мерзнут сегодня с утра.

Мертвая бабочка в бочке.

Осень, однако. Пора.

 

Думаешь странные строчки —

Боже, какого рожна…

Мертвая бабочка в бочке —

может, живая она…

 

Что ж, элегии — жанр традиционно серьезный — и традиционно же предполагают выход в некое метафизическое измерение. Сам я ко всякой метафизике отношусь, мягко говоря, безо всякого почтения — но у Казарина метафизические интенции, к счастью, уравновешиваются острочувственным восприятием вещного мира, а то и легкой иронией.

 

Перышко чье-то прилипло к порогу —

это с большого крыла.

Сад облетевший упал на дорогу,

все, что осталось, — метла.

 

Будет сподручно и ветру, и Богу

осень смахнуть со стола…

Время ворует себя понемногу —

так, чтобы вечность была.

 

Нет-нет, восьмистишья я здесь привел безотносительно к Туренко и Гандельсману, но и у Казарина они составляют значительную долю текстов и несут признаки особого жанра; в целом же все его элегии немногословны и редко превосходят по объему три-четыре четверостишья. (Честно говоря, длинные лирические излияния на меня нагоняют тоску.)

Но вернемся к вышеприведенному стихотворению. Порогу-дорогу-Богу-понемногу… Крыла-метла-стола-была… Рифмы, конечно, четкие, строгие, но, безусловно, замшелые. Правда, неожиданная в этом ряду «метла» вносит некоторое (как по мне, так существенное) оживление в эту картину. Сам я большой любитель причудливых, «штучных» рифм и потому могу сказать со всей ответственностью: работать с ожидаемыми рифмами — так, чтобы оправдавшееся ожидание не оборачивалось разочарованием — ничуть не легче, чем находить рифмы небывалые.

Вот еще пример работы с затасканной, можно сказать одиозной рифмой:

 

…один из них отрежет хлеба

от хлеба, круглого, как небо,

косноязычен и нелеп,

хотя и мог отрезать неба

от неба, круглого, как хлеб.

 

По-моему, это красивая работа. И, напоследок, еще одна элегия:

 

Кто мне веки горькие поднимет,

разлепив разлуки мертвый мед…

Дождь тебя, как дерево, обнимет,

ознобит, осиной назовет.

Мертвый дрозд — откуда он, откуда

утром, ниже неба, на крыльце…

Сколько в нем и ужаса, и чуда.

Сколько смерти в этом мертвеце.

Всю забрал, большую, на рассвете.

И теперь в округе благодать.

 

У, какая горечь в сигарете,

то есть в жизни, я хотел сказать.

 

Г е н н а д и й К а н е в с к и й. Поражение Марса. Предисловие Николая Звягинцева. Нью-Йорк, «AilurosPublishing», 2012, 80 стр.

Вот что я писал в «Книжной полке» 2009 года о предыдущей книге Геннадия Каневского: «Нельзя сказать, что новая книжка показала нам „другого Каневского”; голос поэта устоялся и легко узнаваем»; о «Поражении Марса» можно сказать то же самое, хотя и не без оговорки. Оговорка состоит в том, что Каневский (а это было заметно уже и в «Небе для летчиков», хотя, может, и в меньшей мере) — при всей характерности и узнаваемости авторского голоса — разноголос, разнохарактерен, даже, можно сказать, разносубъектен. Об этой разноликости — с любовно подобранными цитатами — говорит в трехстраничном предисловии Николай Звягинцев.

Своим текстам Каневский предпослал эпиграф из «метагеографа» Дмитрия Замятина: «Зарекшись ступить на землю этой страны, я рискую расстаться с клубящимся миром собственных смыслов и загадок. Так становятся резидентом, шпионом, разведчиком, навсегда остающимся в пространстве, подлежащем репрессиям и уничтожению», содержащий, применительно к стихотворчеству, важную и нетривиальную интуицию.

Клубящийся мир собственных смыслов и загадок — это, надо полагать, стихия лирического высказывания.

Пространство, подлежащее репрессиям и уничтожению, с поэтом-шпионом в центре, — это пространство эпоса, трагедии, это пир во время чумы и — «дальнейшее — молчанье».

То есть лирика — вроде бы — клубится сама собой, а эпическое-героическое всякий раз приходится изобретать заново (впрочем, в искусстве любой велосипед всякий раз приходится изобретать заново).

Вот эта установка, что, условно говоря, лирический «пир» немыслим или, по крайней мере, жалок в отсутствие, условно говоря, эпической «чумы» или хотя бы ее призрака, внятно прослеживается в обеих последних книжках Каневского.

Эта самая «чума» может прийтись на 37-й год, может обернуться странным эпизодом из истории императорского Рима, а может сказаться и совершенно повседневно:

 

дачная платформа.

осень до листопада.

взгляду уже просторно.

 

диалоги идущих мимо:

«не удерживай ее, дима.

не надо».

 

«не удерживай, ибо так надлежит нам

исполнить всякую правду».

 

правда едва различима

в мелких предметах, вроде

старого фото из крыма.

в вишневом компоте.

 

в том, что проходят мимо