Чтение онлайн

Я не чувствовал в себе больше ни сил, ни желания переделывать Джерома, но и идти по его стопам не желал — так что наши круги общения постепенно разделились и само общение свелось к минимуму. Впрочем, хоть мы и превратились в принципиальных антиподов, до как-то момента нам удавалось сохранять нейтралитет. Я порицал хулиганские замашки и невоспитанность подобному тому, как Джером высмеивал ябедничество и лизоблюдство, но по некоему молчаливому уговору мы не переходили на личности.

Джером был, пожалуй, единственным, кто способен был сравниться со мной по популярности в десятом «А» классе. К нему тянулись все «неблагополучные» подобному тому, как я был примером для подражания для «сознательных». По мере взросления он лишь усилил свое грубое обаяние, эдакий животный магнетизм, который влек к нему людей вопреки здравому смыслу и неудовольствию родных. Благодаря своей загадочной харизме Лайонеллу удавалось практически всегда оставаться безнаказанным после всех своих сумасбродств — его покрывали не только товарищи, но и многие педагоги. Что до отца, то Седрик Лайонелл продолжал пить все так же беспробудно, и не проявлял ни малейшего интереса к жизни сына. Джером был уверен, что ему все нипочем — но жестоко ошибся.

В один прекрасный день, после N-надцатой жалобы на проделки Джерома, терпение директрисы Маргариты Петровной лопнуло, и она напомнила всем о том, за что получила свое позабытое ныне прозвище «железное леди». Перед судом был поставлен вопрос о лишении Седрика Лайонелла родительских прав. В суд были приглашены некоторые жители Генераторного из числа лично знавших Лайонеллов, чтобы дать свидетельские показания — и среди них моя мама. Я долго уговаривал ее отказаться от этой затеи, впервые в жизни закатил ей настоящий скандал — но мать осталась непреклонной. «Я знаю, что поступаю как лучше, Дима. И на этом разговор окончен», — с необычной для себя строгостью произнесла она. Именно показания Катерины Войцеховской (а также тот факт, что Седрик приполз на заседание в стельку пьяным) стали ключевыми факторами, которые повлияли на решение судьи о лишении Седрика Лайонелла родительских прав и передаче Джерома под опеку службы по вопросам детей. Возобновить Седрика в правах судья постановила лишь в том случае, если тот пройдет курс реабилитации для алкоголиков и на протяжении полугода проявит себя положительно по месту проживания и месту работы, что должны официально засвидетельствовать незаинтересованные лица.

На следующий же день в школе произошла потасовка, которую там помнят до сих пор. Джером набросился на меня со слепой, отчаянной яростью, настолько безумной, что я бы, наверное, остался инвалидом, если бы не был способен себя защитить. Я оказался на это способен. Но победа далась мне не так просто, как я думал — Джером, никогда не обучавшийся боевым искусствам и прогуливающий уроки физического воспитания, славился по-настоящему бесстрашным и ловким драчуном. Он стал первым, кто сумел поставить мне несколько синяков прежде чем я одолел его, скрутил и прижал к земле. «Я не хотел! Я пытался уговорить маму, чтобы она не делала этого!» — кричал я ему, но он лишь рычал от ненависти и извивался, пытаясь вырваться из моих объятий. «Твоя мама — сука! А ты — сукин сын! Ненавижу вас всех! НЕНАВИЖУ!!!» — неистово орал он, пока на помощь не прибежал физрук, чтобы разнять нас.

С тех пор жизнь Джерома существенно осложнилась. Круглые сутки он находился под присмотром учителей и суровой сотрудницы службы по вопросам детей (по совместительству — заведующей детской комнаты милиции). В свободное от учебы время его привлекали к производственной практике, готовя по окончании школы в ученики маляра. Впрочем, еще ни один практикант не посещал работу так редко, как Лайонелл-младший. Нечасто видели Джерома и в сиротском общежитии, где ему было предписано жить и отмечаться по утрам и вечерам. Где он ночевал, никто точно не знал, но поговаривали, что об этом стоило бы спросить Тома. Я изредка видел его на улице — как правило, с сигаретой в зубах в компании Ярика Литвинюка или кого-то из множества своих корешей.

В душе мне было его жаль. Но со дня той ссоры мы с ним так и не обмолвились ни единым словом. Шансов на примирение практически не было — я не считал себя виноватым в чем бы то ни было, а Джером был не из тех, кто просит прощения.

Мей умудрялась поддерживать дружбу с Джерри отдельно от меня, но мы с ней редко об этом говорили. Как-то раз попытались, но разговор не заделался — она осторожно подводила к тому, что Джером «в душе очень добрый и честный парень», а я демонстративно выражал свое недоумение по поводу того, какую прелесть она находит в компании уличных отморозков.

— Давай не будем об этом, — оборвала мои воспоминания девушка. — И вот еще что. Не думай, что это что-то особенное значит. Надеюсь, тебе хватит ума, чтобы правильно все понять и воздержаться от разной романтической ерунды. Я давно переросла тот период, когда была в тебя бездумно влюблена. Ты — самовлюбленный и эгоистичный тип, Димитрис Войцеховский, хоть и хорош собой. Для серьезных отношений ты совершенно не годишься.

— Ну спасибо, — мысленно вздохнув с облегчением от того, что она сама так здорово расставила все на свои места, с притворной обидой на «эгоистичного типа» протянул я. — Но хоть в сексе-то я неплох?

— Как меня и предупреждали — все вы, самцы, жутко любите себя нахваливать, — усмехнулась она.

Ответ на мой вопрос был мне и так известен — его можно было прочитать на ее лице. Но даже если бы я и не владел умением читать человеческую мимику — вместо нее все сказали бы действия девушки, которая вернулась ко мне в постель, чтобы повторить то же самое во второй раз.

То было время сладостного блаженства, безделья и расслабленности. Насытившись сексом, мы долго еще продолжали валяться в кровати, и, как это сотни раз бывало ранее, болтали о разной фигне, слушали музыку из Интернета, ржали над смешными видяшками, над нелепыми постами и фотками знакомых в социальных сетях. Вроде бы все такие же друзья — но при этом теперь еще и любовники, и одно другому ничуть не мешает. Я чувствовал себя хорошо и беззаботно — главным образом из-за того, что наши с Мей отношения ни к чему не обязывали, не сковывали и не усложняли жизнь никакими обетами и запретами. Не знаю, было ли для нее все так же, или она прятала за своим показным безразличием какие-то возвышенные девичьи чувства — кто поймет, что творится в женском сердце? Лучше уж об этом не задумываться.

Засобирались мы на выход вечером. Мои родители, конечно, не будут иметь ничего против, что подруга зашла погостить, но вот Мей после случившегося стеснялась с ними пересекаться.

Натягивая на себя многочисленные слои одежды и тщательно застегиваясь, мы обратили внимание, как под окном, на освещенной вечерними фонарями Центральной улице прокатились, покачиваясь на «лежачих полицейских», колонна пятитонных грузовиков, крытых припорошенным снегом зеленым брезентом. Обычно эти махины на дизельных двигателях, испускающие из выхлопных труб ядовитый дым, вредящий озоновому слою, не пускали в селение — но сейчас был другой случай. В одном месте брезентовое покрытие было неплотным, и я смог разглядеть, как на лавке примостились, тесно прижавшись друг к другу, солдаты в подбитых мехом бушлатах зимней камуфляжной расцветки.

— Что твой папа говорит об этом всем? — кивнул в сторону окна, спросила Мей.

Я заметно помрачнел. Как сыну главного дипломата Генераторного, допущенного, по всеобщему убеждению, ко всем политическим тайнам, мне этот вопрос в последнее время задавали все друзья и знакомые. И все они не были удовлетворены тем ответом, который мне приходилось им давать.

— Он говорит, что все будет хорошо, — ответил я. — Говорит, что вся эта игра мускулами — часть дипломатии, только и всего. По-настоящему опасности нет.

— Дима, когда под окнами домов каждый день происходит настоящий военный парад — то совсем не складывается впечатление, что «опасности нет», — Мей со скептическим видом прищурилась. — Тебе не кажется, что твой папа, при всем к нему уважении, пытается смотреть на мир через розовые очки? Или, может быть, преуменьшает опасность, чтобы избежать паники?

— Не кажется. Не знаю, — я неопределенно пожал плечами. — Если послушать, что говорил нам комендант на последнем уроке допризывной подготовки — нам суждено сложить головы, защищая Родину. Вопрос только в том — когда. Но мы слышим все эти мрачные пророчества о войне с самого детства. Все постоянно твердят, что ЮНР на нас нападет. Но они существуют почти двадцать лет — и за это время ни разу на нас не напали. Сама суди.

— В последнее время они ведут себя по телевизору очень агрессивно.

— Папа говорит, это естественная реакция на укрепление Альянса.

— А как насчет того, что их поддерживает Евразийский Союз? Все об этом говорят.

— Папа считает, что дружба ЮНР и Союза — противоестественна, и поэтому обречена на провал. Ильин ненавидит китайцев и прогнувшихся под них россиян не меньше, чем нас. Он берет у них все оружие, которые те дают — но лишь для того, чтобы потом обернуть его против них же.