Чтение онлайн

§ 72

Некоторое время мы молчали, пережевывая соленья и свинину. Не знаю, было ли дело в крепком самогоне, или в чем другом, но рассказ Джерома произвел на меня глубокое впечатление, и я как-то совсем по-новому взглянул на человека по ту сторону стола. То был уже не своенравный хулиганистый пацан, какого я знал — то был настоящий мужик, ветеран многих войн, суровый лидер здешней общины, привыкший принимать непростые решения и жить с ними спокойно, не оглядываясь назад. В глазах Лайонелла я увидел огонек, какого не было ни у Беляка, ни у кого другого из казаков, которых я видел у костра, и теперь я явственно понимал, почему люди пошли за ним.

— Чего приуныл? — наполнив чары, переспросил Джером.

— Давай мне по половинке. А то сейчас так развезет, что язык повернуть не смогу.

— Ну смотри. Наша сивуха, чего уж там, непривычного к ней человека и взаправду может пластом положить! — хмыкнул он, наполняя рюмки. — Ну вот, знаешь ты теперь мою историю, Димка. Не больно-то она героическая, но уж какая есть. Вижу, о чем спросить хочешь. О Мей? Ну расскажу, чего уж там. Но только вначале хряпнем.

Влив в себя чарку самогона и звонко хрустнув соленым помидорчиком, Джером шумно выдохнул и молвил:

— Погорячился я, Димон, когда ее с собой потянул. Не место ей было тут. Ей бы с тобой уехать, в это ваше Содружество, в цивилизацию. Не из тех она, что будет свой нежный зад раз в неделю в грязной воде купать да зубы куском ветки чистить. Свобода не всем так дорога, как мне, иным комфорт куда милее. Но я тогда этого не смекал. Тут житейская мудрость нужна, а я пацан был, да еще и втюрился в нее по уши. В общем, пожила она у нас тут какое-то время. Войну пережила, раненым помогала, не унывала, держалась молодцом. Но никогда не думала о том, чтобы задержаться тут надолго. На этой почве у нас с ней постоянно были ссоры… Ну да, ты нас знаешь, мы с ней пять минут поговорить не можем, чтобы не поцапаться. В общем, наступил день, это еще в 77-ом было, когда к нам в станицу притащили одного израненного раскосого типа, которого дворняги чуть не задрали. Непонятно было откуда он вообще тут взялся, но видно было, что холеный, не из дикарей — рожа бледная, зубы ровные, шмотье заводского кроя. Мей, как водится медсестре, принялась его отхаживать. Я тогда был своими делами занят и как-то не заметил сразу, что она уж слишком много времени с этим типом проводит. Фрукт этот, оказывается, ни по-украински, ни по-русски, ни по-румынски — ни слова, только на китайском щебечет. А Мей этот птичий язык еще со школы знала. Пес его знает о чем они там кумекали по-птичьи целыми днями напролет, да только она от него не отходила, щебетала не умолкая, и задурил он ей голову по полной программе. Однажды, когда хрен этот, Цзы его звали, уже оправился и отъелся, Мей собрала всю станицу и давай переводить что он там стрекочет. А нес он ересь дичайшую. Сказал, что он родом из Евразийского Союза, из самого Нового Тяньцзиня, и что после какого-то там их университета записался добровольцем в какую-то там программу, по которой его забросили в нашу глухомань, чтобы он нес в темные массы свет коммунистической пропаганды. Тьфу! Будто мы не знаем что это за напасть! Но Мей на соловьиные речи этого хитрожопого китаезы крепко запала, да и на него самого. Он был как раз ее типаж: высокий, важный, голосистый. Ну, типа тебя, Димон, в общем. Начала вторить ему и пересказывать услышанные от него сказки о хорошем и добром Союзе, который всех нас к себе с радостью примет. Как ты понимаешь, у нас в станице такую пургу никому нести долго б не позволили. Мужики вступили, быстро этого хрена заткнули, началась ссора, чуть было не порешили его. Наказали ему сей же час убираться восвояси. Ну и…

— Ушла с ним? — догадался я, досадливо цокнув языком.

— Ага, — кивнул он. — И не она одна. Гад голосистый десяток людей с собой сманил. Она даже не попрощалась. Записку какую-то паршивую оставила. Желаю тебе, мол, удачи, и все дела — холодно, сухо. Ох, и злым же я был, Димон! Намеревался пойти за ними вслед и порешить ублюдка. Хорошо что Серый меня тогда удержал. Ушла она своей дорогой, и славно. Рано или поздно это бы случилось.

— Сочувствую. Я знаю, как ты к ней относился, — осторожно вставил я.

— Да брось! Эта рана давно зажила, — отмахнулся Джером. — Ты, Димка, не думай, что я был слепым. Я всегда знал, что Мей нравился ты. Да-да, не отпирайся. Ей всегда нравились люди твоего склада, и поэтому нам с ней просто не суждено было стать парой. Жаль только что она под китайца легла, а не под нормального парня вроде тебя. А так мне похер. Я уже давно вышел из нежного подросткового возраста. И вполне удовлетворен тем, что имею. Катьку мою видал? Другой такой бабы в станице нет, все мне завидуют.

— Да, хороша! — согласился я, хотя оценить это мне было сейчас сложно.

— А то! Своенравная, правда, как дикая лошадь, но уж я-то знаю, как ее укротить. Ей крепкая мужская рука нужна, тогда становится послушной, — похвастал Джером. — А твоя тоже ничего. Не мой тип, честно говоря — грустная больно да чахлая. Но какое-то тихое очарование в ней есть. И виден глубоко в глазах огонек. Ох не так просто она, как кажется!

— Да вовсе она мне не девушка. Я встретил ее пару дней назад, так же неожиданно, как тебя. Ты, кстати, можешь ее помнить. Это Маричка, любимая воспитанница моей мамы, из центра Хаберна в Олтенице. Она у меня дома не раз бывала.

— Как же, как же, помню. И вот что я тебе скажу: она как тогда на тебя смотрела, так и сейчас. Девки на тебя всегда падкими были. Раньше-то, правда, ты красавцем был, а теперь, извини уж, не знаю, что они в тебе находят, с такой-то рожей. Но кто их баб, разберет?

С этими словами было выпито еще по одной чарке.

— Чего ты там еще хотел узнать? Ярик, который Литвинюк, говнюком оказался. Сбежал еще в первые дни, когда понял, что его воевать заставят. Ссыкло он был редкое. Даже и знать не хочу, где он сейчас. А Кларисса, противная такая была девка, мрачная, мы с ней не сильно ладили, так она до конца жизни тут прожила. В нее даже здешний парень влюбился, в жёны взять захотел. Но больно уж она хворой да кволой была, таким у нас тут тяжко. Что-то там у нее сделалось с сердцем, и померла, бедняжка, еще до того, как Мей ушла. Не думал, что стану по ней скучать — а нет да и вспоминаю добрым словом. Больше я никого из наших не видел, и ни о ком ничего не слыхал.

— Я слыхал.

— Ух-ты! О ком же?

— О Боре Ковале.

— О Борьке, правда? И как он?

— Умер. Давно уже, — вздохнул я. — Та же история, что с твоей Клер. Сам помнишь, как у него было со здоровьем. Жил он в небольшом селении, Наш Замок. Огородничеством занимался, как его отец. Хорошую по себе память оставил.

— Ну так помянем.

Отерев губу после очередной чарки самогона, раскрасневшийся от хмеля Джером чертыхнулся и проворчал:

— Что-то у нас невеселые какие-то посиделки получаются, Димон — не встреча старых друзей, а тризна, блин, какая-то! Что не тост, то за упокой!

— Такое уж у нас выдалось несчастливое поколение. А в школе, я помню, мы еще планировали, что каждый год будем устраивать встречи выпускников.

— Ага. Ну хватит тогда о прошлом, раз у нас там одно расстройство да покойники. Расскажи-ка лучше как тебя сюда занесло. Беляк мне пересказал что от тебя слышал. Но я хочу своими ушами услышать. Я когда увидел тебя, Димка, на видео, на том, с Олимпиады, то решил, что тебе или в большой спорт дорога, или в большую политику. В принципе, я от тебя чего-то подобного и ожидал. Так представь же себе мое офигение когда я тебя тут увидел — седого, помятого и со шрамом на роже!

Я ждал и боялся этого поворота с самого начала разговора. Запоздало сообразил, что смог бы лучше ответить на сложные вопросы до того, как принял в себя столько самогона. Но отступать было некуда. Вопрос был теперь лишь в том, как многое я рискну рассказать.

— Ну, знаешь, в сравнении с тем, что пережили вы здесь, я все это время был, считай, что в раю, — начал я неспешно. — Тебе, правда, в этом раю вряд ли понравилось бы. Слишком много правил. Меня особо не спрашивали, чего я хочу. Отдали в закрытую школу-интернат с очень строгими порядками. Зубреж, муштра, спорт. Я во всем был первым, ты же меня знаешь. Но чувствовал себя как в тюрьме. Оттарабанил там два года, чуть не свихнулся. Потом определили в полицейскую академию. Там было уже посвободнее. Втянулся, привык. По окончанию мне предстояло отработать пятилетний контракт в полиции. Один папин товарищ присматривал за мной по возможности, но, ясное дело, настоящей семьи это не заменит. В остальном жаловаться не приходилось: ел досыта, жил в экологически чистых условиях, имел все, что желал. Ты, Джером, даже не представляешь себе, каково это — жить там. Это даже не похоже на то, как было у нас в Генераторном. Это… это как будто человечество уже шагнуло в XXII веке, в космическую эру, а не скатилось назад в Средневековье.

Во время этого краткого пересказа своей жизни я вдруг необыкновенно ясно увидел ее панораму сам — наверное, впервые с того самого дня, как из меня вытрясли душу на Грей-Айленд. Кажется, только в этот момент из тумана в моей голове всплыло ясное осознание себя как Димитриса Войцеховского, человека с именем и с историей, ставшего безмолвным и бесчувственным «номером триста двадцать четыре» не по своей воле и, может быть, не безвозвратно.

— Да, да, слыхал уже про твой XXII век. Вот смотрю на тебя и как-то не очень туда хочется, — хмыкнул Джером. — Что с девахой твоей австралийской, кстати, сталось, с той рыженькой? Как там её?..