Чтение онлайн

— Вы с ней теперь заодно? В этой… организации? — я кивнул на букву ® на стене.

Пресловутое ® означало «Resistance». Сопротивление.

— Прости, Димитрис, но я не стану развивать с тобой эту тему, — спокойно, но твердо ответила моя бывшая преподавательница по английскому. — Пока ты не с нами, тебе не стоит этого знать. Так будет лучше и для тебя, и для нас.

— Думаю, ты права, — не стал спорить я.

По взгляду Клаудии я осознал, что она больше не возобновит своих попыток наставить меня на путь истинный. Это позволило мне немного расслабиться. Однако из-за столкновения с революционеркой с ее горящими аметистовыми глазами моя голова все-таки нехило разболелась.

— Боли все еще преследуют тебя? — спросила она сочувственно.

— Да, — не стал скрывать от нее я. — Может быть, станет немного лучше после еще одной операции.

— Я надеюсь на это.

— Я тоже.

— Как дела у Мирослава?

— Паршиво. Его дочь серьезно больна. Ему очень тяжело. А я почти ничем не могу помочь.

— Ваше с ним заведение так и остается закрытым? Его собираются забрать у вас?

— Не заберут. Я нашёл, где одолжить деньги, чтобы выплатить штраф. Мы снимем арест. Это очень важно для Миро. Для его дочери. Поэтому я не успокоюсь, пока я не добьюсь этого.

Я вдруг заметил, как при рассказе об этой проблеме, крохотной в масштабах планеты, мой голос наполнился почти такой же решительностью, какая только что звучала в словах Лейлы Аль Кадри. При этой мысли я горько усмехнулся и пояснил:

— Для меня улучшение мира состоит из таких вот маленьких вещей, Клаудия. Действительно, я часто чувствую себя глупцом, который пытается заделать в днище корабля ту одну крохотную пробоину, то другую, не замечая, что новые появляются гораздо быстрее, а судно неумолимо наполняется водой и скоро пойдет ко дну. Но я не опускаю рук. Делаю то, что мне подсказывает моя совесть. Пусть даже это крохи.

— Знаю, Димитрис. И я всегда буду уважать это, — с искренней теплотой ответила Клаудия.

Я задумчиво посмотрел вверх, в сторону решетки, над которой стоял Новый Бомбей.

— Я виделся сегодня с Джеромом. Спасибо, что помогла ему.

— Я была рада помочь. Особенно твоему другу.

— Он что, тоже вместе с вами? — я кивнул на знак Сопротивления на стене.

— Димитрис, только он сам может решить это для себя, — мягко молвила она, прямо не ответив на вопрос.

— Джером — горячая голова. Сильный, несгибаемый. Чем-то похож на Лейлу. Но у него теперь есть жена и маленький сын, Клаудия. Ему есть что терять.

— Я прекрасно понимаю людей, которые заботятся о своих близких и об их безопасности. Пусть у меня и не было настоящей семьи, но я всегда о ней мечтала. Уверяю тебя, что я не стану склонять твоего друга к поступкам, которые могут навредить его семье или разлучить его с ней. Но если он примет для себя решение — ни я, ни ты, ни кто-либо другой не вправе будем его остановить.

— Так же мне говорили и о Питере Коллинзе, — вздохнул я.

После недолгого молчания я решил спросить:

— Ты знаешь этих ребят, которые все это придумали? Фи Гунвей. Станция «Интра FM». Это тоже часть вашей сети?

— Димитрис, ты несколько заблуждаешься насчет того, как обстоят дела в подполье, — мягко возразила она. — Я все еще не намерена посвящать тебя в детали, если ты принял решение остаться на другой стороне баррикады. Но я не открою особой тайны, если скажу тебе, что никакой единой сети нет. Есть тысячи людей по всему миру со схожими идеями, которые в основном даже не знают друг друга и не координируют свои действия. Сопротивление стало символом, знаменем, на которое очень-очень многие люди со схожими взглядами стали равняться и ориентироваться. Но это пока еще не стало глобальной организацией.

Задумавшись, видимо, как многое можно мне сказать, она продолжила:

— Я слышала о людях, о которых ты упомянул, хоть и не знакома с ними лично. Само собой, что полиция пытается пририсовать им связь с подпольем. Но в реальности они не принадлежали к нему, и даже не были с ним связаны. Может быть, к ним присматривались издали, оценивая как потенциальных единомышленников, но не более того. Этот их проект был абсолютной самодеятельностью. Они стремились действовать на грани закона, не переходя в подполье — как диссиденты, не как революционеры. Бедные наивные дети! Они стремились к правде, но не понимали, как глубоко прогнила система. Они надеялись, что с их помощью власть сама себя очистит от худших своих представителей. За свою наивность они поплатились. Как и многие прежде.

Некоторое время мы провели в тишине. Я понимал, что эта наша встреча скоро подойдет к концу, и не факт, что следующая вообще когда-нибудь состоится. И осознание этого навеивало грусть. Какой бы сложной не была история моих отношений с Клаудией, она оставалась мне близким человеком, которому я в глубине души очень доверял. Я никогда не считал, что она заменяет мне мать. Но, наверное, в какой-то степени она заменила мне старшую сестру, которой у меня никогда не было. В этом мире было не так уж много людей, насчёт кого я был уверен, что их чувства ко мне всегда останутся тёплыми и искренними. Потерять такого человека мне не хотелось.

— Ты хотел о чём-то со мной поговорить, Димитрис? — улыбнулась она, словно почувствовав мои мысли. — Другой такой возможности может и не быть.

— Даже не знаю, — я пожал плечами, и наконец, неожиданно для самого себя, заговорил: — Есть один человек, с которым я недавно познакомился. Я часто думаю о нем.

— Тот самый человек, о котором ты упоминал? — с интересом спросила Клаудия. — Который хорошо тебя понимает?

— Да. Мы знакомы лишь мельком. Нас ничего не связывает. Но… Это сложно объяснить. Я до сих пор не знаю, прав ли я насчет этого человека, или ошибаюсь. И это, в принципе, не так уж важно. Но просто я вдруг подумал, что ты, может быть, что-нибудь знаешь о нем или слышала. Ты ведь обо многом слышишь.

— Я буду рада рассказать тебе все, что знаю, Димитрис.

— Ее зовут Лаура Фламини.

— Подожди, — Клаудия напрягла память. — Кажется, я припоминаю. Это дочь бывшего министра строительства и оперной певицы?

— Да.

— Как же, как же. Правозащитница, или что-то вроде того. По крайней мере, называет себя так.

— Она защищала Питера Коллинза и Фи Гунвей.

— О, теперь понятно, как вы пересеклись. И в чем же с ней дело?

— Даже не знаю. Просто хотел знать, слышала ли ты о ней что-то. Она показалась мне довольно непримиримой по отношению к властям. Полиция ее терпеть не может. Мне казалось, что ваши с ней сферы интересов в чем-то пересекаются. Ведь ты тоже занималась чем-то вроде правозащитной деятельности?

— Не думаю, что нас с ней можно сравнивать. Ты ведь понимаешь, что говоришь о дочери весьма уважаемых и респектабельных родителей, такой себе дворяночке, рожденной и выросшей в высших слоях общества. Случалось, конечно, в истории, что и такие люди вырывались из своего окружения и ступали на революционную дорожку. Но это были скорее единичные исключения.

Задумавшись, Клаудия продолжила:

— Из того, что я слышала об этой Фламини из разных источников, она — скорее все-таки человек из системы, чем человек, который борется против нее. Время от времени она вытаскивает на белый свет скелеты из шкафов каких-то чиновников. Из-за этого кажется, что власти должны ненавидеть ее. Но на самом деле власти терпят таких людей. Они воспринимают их как «санитаров леса», от деятельности которых всем одна лишь польза. Засидевшиеся на своих постах коррупционеры, воры, идиоты и извращенцы, которые оказываются недостаточно умны, чтобы заместить за собой следы своих грешков и защититься от публичных атак, отправляются в историю. На их место приходят люди моложе, умнее и эффективнее, с незапятнанной репутацией. Эта естественная ротация по законам Дарвина приветствуется. Она делает систему лишь крепче.