Чтение онлайн

— А как же общая дискредитация власти?

— На первый взгляд это может показаться парадоксальным, Димитрис, но такие вот мелкие покусывания не дискредитируют власть, а наоборот, укрепляют ее. Ведь обществу насаживаются сразу две иллюзии: во-первых, что случаи злоупотреблений единичны; во-вторых, что власть готова адекватно реагировать на такие злоупотребления и наказывать виновных. А значит, не так уж власть и плоха. Сколько бы мелких чиновников не ловили за руку, система, как царь-батюшка, остается в глазах общественности непогрешимой, а государственная политика в целом не осуждается и не оспаривается.

— Значит, ты считаешь, что она действует в чьих-то интересах?

— Я не знаю, Димитрис. А почему тебя так заинтересовала эта Лаура? — наконец задала прямой вопрос Клаудия.

— Мне даже сложно тебе ответить, — пожал плечами я, не выдержав ее пытливого взгляда.

— Я слышала, она весьма интересная женщина, — понимающе улыбнулась она.

— Да, пожалуй, — согласился я.

Улыбка Клаудии стала еще шире.

— Очень приятно видеть на твоем лице это выражение, Димитрис.

— Нет у меня никакого выражения, — запротестовал я.

— Я бы очень хотела, чтобы в твоей жизни появилась женщина. Тебе это нужно.

Я неопределенно пожал плечами.

— Пара нужна каждому человеку. Так мы все устроены. Поверь опыту старой девы, которая потратила свою молодость на напрасные мечты. Ничто не заполнит в твоей жизни пустоту, которая отведена для семьи и для людей, которых ты любишь. По молодости может казаться, что это не так. Но чем старше ты становишься — тем больше убеждаешься в обратном. Было бы здорово, чтобы ты подумал о семье. Я знаю, что Володя с Катей хотели бы этого. И мне бы этого для тебя хотелось.

Мне очень хотелось раздраженно ответить, что Клаудия говорит какую-то несусветную ерунду. Но я так и не нашел в себе на это сил.

— Клаудия, это какое-то безумие, — признался я, вдруг сделавшись жалким и растерянным. — Я и правда не могу больше себя обманывать. Меня охватила какая-то иррациональная страсть к этой женщине, которой я практически не знаю. Словно какое-то наваждение. Никогда прежде такого не было. Но эти чувства лишены какого-либо смысла. Посмотри на нее, и на меня. Между нами — пропасть. Я даже не стану перечислять тысячи причин, почему между нами ничего быть не может. У нее своя жизнь. Черт возьми, да она, кажется, даже помолвлена! Самое разумное, что я могу сделать — выбросить эту навязчивую идею у себя из головы!

— Мой милый Димитрис, — твердо и проникновенно произнесла Клаудия. — Если ты хочешь, чтобы я дала тебе совет искренне и от всей души, то послушай меня. Любовь — это бесценный дар небес. Это чудо. И она прекрасна, какими бы неудобными и неблагоприятными не были обстоятельства. Не отворачивайся от нее. Лучше обожгись. Лучше пусть тебе будет больно. Не бойся этой боли. Если ты даже не поборешься — вот о чём ты будешь жалеть до конца своей жизни.

— Все это звучит так странно, — покачав головой, растерянно улыбнулся я. — «Любовь». Я давно и слова-то такого не произносил. Лишь в юности, да и то не особо задумывался, что это значит. Что это вообще такое? Как отличить его от чего-то другого?

— Ты сможешь отличить, — ни капли не сомневаясь, заверила она.

Я стоял в расстроенных чувствах. Признавшись другому человеку в том, что я долго не желал признавать даже наедине с собой, я вдруг почувствовал себя голым, невообразимо жалким и смешным, совершенно беззащитным перед всей безнадежностью и абсурдностью той ситуации, в которую я угодил, сам того не заметив.

Всю жизнь я наращивал в себе толстокожесть и искренне полагал, что иррациональность любви сильно преувеличена популярной культурой. Насмехался над романтичными идиотами, которые мучились из-за безответных чувств вместо того, чтобы пойти себе дальше и найти то, что им подходит. И вот теперь кто-то словно по-садистски поиздевался надо мной, вложив в моё сознание чувства к человеку, с которым у меня не было ни малейших шансов построить какие-либо отношений. У этой сумасшедшей истории не могло быть не то что конца — у неё не могло быть вообще никакого начала и продолжения.

— Проклятье, — выругался я.

— Со стороны очень похоже на любовь, — продолжая рассматривать меня, констатировала Клаудия.

Я бессильно покачал головой, отчаянным жестом дав понять, что не знаю, что и думать.

— Клаудия, я не хочу быть идиотом, которого просто водят за нос. Мне очень хочется доверять ей. Но ты правда считаешь, что мне стоит ее верить? Она правда та, за кого себя выдает?! Или я просто наивный болван?!

— Никто не может сказать этого, кроме тебя.

— И все-таки что ты думаешь?

Клаудия вздохнула, глубоко задумавшись.

— Я привыкла оценивать действия и мотивы людей осторожно и скептически. Пожалуй, даже слишком. Моя жизнь к этому располагает. Я часто видела, как те, кто выступают под знаменем защиты прав человека, оказываются, тайно или явно для себя, всего лишь чьим-то орудием.

Она продолжила, заговорив с рациональностью скептика:

— Ты не можешь не замечать междоусобной борьбы, которая сейчас происходит во власти. Позиции Патриджа пошатнулись. Он слишком стар, слишком авторитарен, слишком прочно прирос к своему креслу. От него начали уставать даже в его окружении. Олигархия выдвигает нового лидера, молодого и обаятельного — Райана Элмора. Я прекрасно понимаю, что эта перемена не сулит обществу никаких реальных изменений. Серые кардиналы останутся, прикрытые от глаз обывателей завесой мишуры, а новый лидер, пусть даже обаятельный, будет еще более беспомощной марионеткой в их руках, чем нынешний. Но обыватели ведутся на эту имитацию политического процесса. Так что за их умы и сердца идет серьезная борьба.

Дав мне время подумать, она закончила:

— Путь политика похож на проход по узенькому мостику, под которым разверзся целый океан грязи. Толкнуть конкурента вниз — мечта каждого. Особенно если сделать это осторожно, чтобы никто не догадался, что это ты. Правозащитники, журналисты, общественные активисты — такие себе пращи, с помощью которых удобно метать камни в соперников, при этом оставаясь как бы не при чем.

— К чему ты ведешь? Говори прямо.

— Отец Фламини — серьезный политик, один из самых умных и дальновидных. Говорят, что они с отцом близки. Зная это, я могла бы предположить, что она действует в интересах его отца или его политических союзников. А они взамен гарантируют ей политическое прикрытие и неприкосновенность. Я видела много подобных случаев.

Я становился все задумчивее. Следя за игрой теней на моем лица, она, тем временем, добавила:

— Но пусть эти слова не влияют на голос твоего сердца. Мои догадки могут быть верны, а могут и не быть. Кроме того, общественную и политическую жизнь не стоит смешивать с личной. Она может быть правозащитницей, а может быть интриганкой. Но и та, и другая, способны любить. Лишь ты один должен увидеть и почувствовать, достойна ли она твоего доверия. Дай ей шанс.

Я вновь вздохнул.

— Спасибо, Клаудия, — наконец ответил я, поднимая на нее взгляд: — Я редко говорю это, но твоя поддержка очень многое для меня значит. Мне будет не хватать ее.

— Димитрис. Если бы даже я не любила тебя, как родного сына или младшего брата, я все равно никогда не отказала бы тебе в помощи в память о замечательнейшем человеке, которого я когда-либо знала. И это никогда не изменится, — сделав шаг мне навстречу и тепло сжав мне руку, произнесла она.

Я не успел ничего ответить, как она мягко заключила меня в объятия. Несколько секунд мы стояли в тишине, обнявшись. Мне не было неловко — лишь тепло и спокойно. И никакие слова в этот момент не требовались.