Чтение онлайн

Следующий день принес передышку, или так только казалось. Туон, в голубом костюме для верховой езды с широким поясом из тисненой кожи, не только ехала рядом с ним пока вся труппа медленно двигалась на север, она еще и легким движением пальцев остановила Селюсию, когда та попыталась втиснуть свою мышастую лошадь между ними. Селюсия обзавелась собственным конем – небольшим мерином, который, хотя и не мог соперничать с Типуном и Акейн, но, тем не менее, уверенно обгонял крапчатую. Голубоглазая женщина в зеленом шарфе под капюшоном сегодня держалась с другого бока от Туон, ее лицо выражало презрительное высокомерие, словно у Айз Седай, не желающей что-либо выказать наружу. Мэт не смог сдержать усмешку. Пусть скрывает свое недовольство подобной переменой. Из-за недостатка лошадей настоящие Айз Седай держались внутри своего фургона. Метвин был слишком далеко от них, на козлах фиолетового фургона, и не мог подслушать их разговор с Туон. На небе в напоминание о ночном ливне осталось только пара облачков. Казалось, что в мире все в полном порядке. Даже кости гремящие в его голове не могли помешать хорошему настроению. Конечно, было несколько неприятных моментов, но только моментов.

Вначале они увидели воронов, пронесшихся над их головами, дюжину или больше крупных черных птиц. Они летели быстро, не отклоняясь от прямой, но он следил за ними, пока они не превратились в черные точки и не исчезли. Ничего такого, что могло бы испортить день. По крайней мере, для него. Может для кого-нибудь значительно севернее.

«Ты видишь в этом какое-нибудь знамение, Игрушка?» – спросила Туон. Она сидела в седле с той же грацией, с которой делала все остальное. Он не мог припомнить, видел ли он ее когда-нибудь неуклюжей. – «Большинство знамений с воронами, о которых мне известно, требуют, чтобы они сидели на чьей-нибудь крыше или каркали с рассвета до заката».

«Они могут быть шпионами Темного», – объяснил он ей. – «Иногда. Вороны тоже. И крысы. Но они не задержались понаблюдать за нами, поэтому нам не о чем беспокоиться».

Проведя рукой в зеленой перчатке по своей макушке, она вздохнула. – «Ох, Игрушка, Игрушка», – прошептала она, откидывая капюшон. – «Скольким детским сказкам ты веришь? Ты веришь, что если заснуть в полнолуние на холме Старого Хоба, змеи ответят на три твоих вопроса, или в то, что лисицы крадут человеческую кожу и похищают вкус еды, поэтому можно умереть с голода, даже наевшись до отвала?»

Улыбка далась с трудом. – «Не думаю, что слышал хотя бы об одной из них». – Беззаботность в голосе тоже потребовала усилий. Случайно ли она упомянула о змеях, дающих правдивые ответы, ведь Элфинн напоминали именно их, и о лисицах, крадущих человеческую кожу? Он был уверен, что Илфинн так и делали, и изготавливали из нее одежду. Но при упоминании Старого Хоба он едва не вздрогнул. С другой стороны, это могло произойти из-за искажающего воздействия на мир та’верена. Конечно, она не знала ничего о нем, да и о змеях с лисицами. В Шандалле, краю, где родился Артур Ястребиное Крыло, Старым Хобом [ 1 ] или Хобом-Пугалом называли Темного. И Элфинн, и Илфинн вполне заслуживали того, чтобы их связывали с Темным, однако он не хотел даже думать о том, что он сам связан с проклятыми лисицами. И со змеями тоже? Этого предположения достаточно, чтобы вызвать тошноту.

Все же это была приятная поездка. Взошедшее солнце припекало, хотя день нельзя было назвать теплым. Он жонглировал шестью цветными деревянными шариками, а Туон смеялась и хлопала изо всех сил в ладоши. Его ловкость впечатлила даже жонглера, у которого он купил эти шарики. Что ж, жонглировать верхом было действительно труднее. Он рассказал несколько шуток, вызвавших ее смех, а одна – оживленный обмен мнением с Селюсией с помощью пальцев. Возможно, шутки про служанок из таверн ей были не по вкусу. Она не была такой уж сальной. Он же не дурак. Но ему нравилось ее смешить. У нее был волшебный смех: глубокий, теплый и искренний. Они беседовали о лошадях и спорили о методах дрессировки строптивых животных. В этой хорошенькой головке содержались довольно странные идеи, например, что успокоить капризную лошадь можно укусив за ухо! Это было все равно, что раздувать костер, чтобы его затушить. И она никогда не слышала о том, что успокоить лошадь можно, тихонько напевая, и не верила, что этому его научил отец, блестяще продемонстрировав на практике.

«Ну, едва ли я смогу показать это без взбесившейся лошади, правда?» – заявил он. Она снова выпучила глаза. И Селюсия тоже.

Тем не менее, в их споре не было ни гнева, ни раздражения, одно воодушевление. В Туон было столько воодушевления, что казалось просто невероятно, как все это умещается в столь крохотной девушке. Когда она вдруг замолкала, это омрачало день сильнее, чем все змеи и лисицы вместе взятые. Они были далеко, и с этим ничего не поделаешь. Она же была рядом с ним, и у него было важное дело, связанное с ней. Она никогда не упоминала о трех своих сестрах и том, что с ними случилось. Она не заводила разговор о его тер’ангриале, или о том, что плетения, которые она заставила сплести Теслин и Джолин распались, коснувшись него. Предыдущая ночь казалась сном.

Сеталль назвала ее генералом, планирующим битву. По словам Эгинин, она с детства привыкла к интригам и притворству. И все это нацелено на него. Но для чего? Уж точно это не может быть видом ухаживания Благородных Шончан. Эгинин было мало, что известно, но определенно нет. Он был знаком с Туон всего несколько недель, похитил ее, она называла его Игрушкой, даже пыталась купить, и только полный дурак счел бы это признаком влюбленности. Оставался лишь план мести… один Свет знает, какой. Она угрожала, что сделает его виночерпием. Это означает – да’ковале, так улыбаясь, объяснила Эгинин. Виночерпиев выбирали за красоту, а, по мнению Эгинин, он был недостаточно красив. Что ж, по правде говоря, с этим он был согласен, хотя никогда бы не стал кому-либо в этом признаваться. Некоторым женщинам нравилось его лицо. Ничто не говорило о том, что Туон не станет завершать свадебную церемонию, лишь бы он почувствовал себя свободным и в безопасности, чтобы потом его наказать. Женщины никогда не отличались простотой, но в сравнении с Туон их ухищрения казались детскими играми.

Долгое время они видели лишь фермы, но около двух часов пополудни они подъехали к большой деревне. Слышались неясные удары кузнечного молота о наковальню. Здания, некоторые даже трехэтажные, были построены из крупных бревен, щели между ними были замазаны светлой штукатуркой. Их крыши, покрытые соломой или черепицей, были остроконечные. Их вид что-то разбудил в памяти Мэта, но он никак не мог понять, что именно. Среди девственного леса не было видно ферм. Хотя фермы всегда были поблизости от деревень, снабжали и жили за их счет. Должно быть, они находятся дальше по дороге и скрыты за деревьями.

Что странно, но никто не обращал никакого внимания на приближающийся караван. Один деревенский житель в рубашке, затачивавший на точильном камне топор прямо у дороги, коротко взглянул поверх инструмента, и снова склонился к работе, словно ничего не увидел. Группа детишек продолжала бегать в переулке, не удостоив приближавшихся людей даже взглядом. Очень странно. Большая часть детей должна была остановиться как вкопанная, уставившись на проходящий торговый караван, споря о странных местах, в которых побывал купец, а у цирка было больше фургонов, чем у какого-нибудь торговца. С севера приближался странствующий торговец на фургоне с шестеркой лошадей, до самой крытой брезентом крыши заваленный кучей горшков, котлов и мисок. Это событие тоже должно было вызвать интерес. Даже большие деревни на исхоженных дорогах нуждались в торговцах, чтобы купить нужные вещи. Но никто не указал или крикнул о прибытии странствующего торговца. Все продолжали заниматься своими делами.

Не доезжая около трехсот шагов до деревни, Люка встал на месте возницы и поглядел назад поверх крыши своего фургона. – «Мы свернем здесь», – прокричал он, показав на широкий луг, на котором весенняя трава в фут вышиной была усеяна полевыми цветами: и кошачьими маргаритками, и недотрогами, а также цветами, похожими на любовные узелки. Усевшись, он начал действовать в соответствии со своим распоряжением, другие фургоны последовали за ним, оставляя глубокую колею на влажной земле.

Повернув Типуна к лугу, Мэт услышал, как подковы лошадей торговца застучали по камням мостовой. Этот звук резанул его слух. Эту дорогу не мостили уже… Он развернул мерина. Фургон под брезентом катился по серой брусчатке, которая простиралась во всю ширину деревни. Сам торговец, полный мужчина в шляпе с широкими полями уставился на мостовую и качал головой, оглядывался вокруг и снова качал головой. Торговцы следуют привычными путями. Он должен был проезжать этой дорогой раз сто, не меньше. Ему эти места должны были быть хорошо знакомы. Торговец остановил лошадей и привязал вожжи к рычагу тормоза.

Мэт сложил руки рупором: «Уезжай!» – закричал он во всю силу своих легких. – «Как можно скорее! Уезжай!»

Торговец взглянул в его сторону, весьма проворно для столь полного мужчины вспрыгнув на облучок. Жестикулируя столь же величественно, как Люка, он начал речь. Мэт не мог разобрать слов, но знал, о чем она должна быть. Новости о событиях в мире вперемешку со списком его товаров и заверения в их превосходном качестве. Никто в деревне не остановился послушать даже на минутку.

«Уезжай!» – заорал Мэт. – «Они мертвы! Уезжай!» – За его спиной кто-то шумно вздохнул, Туон или Селюсия.