Чтение онлайн

– Самая подходящая...

– Я не буду морочить тебе голову. У тебя это лучше получается.

– Да, наверное, - поспешил подтвердить я. Она снова с большим смятением повела головой:

– Видишь ли? Я буду говорить то, что считаю нужным.

– Да!
– Я принимал это как приговор.

– Все, что мне про тебя говорили, оказалось правдой. Мои руки выше локтя во всей своей беззащитности тянулись и производили строго вертикальную жестикуляцию. Что это, если не театр Вупперталя? И я качался на своих плечах, как повешенный или утопленник, и волосы действительно стали мокрыми.

– Почему же ты молчишь?
– спросила она.

– Я думаю, что меня поперхнуло на ровном месте.

– Тебе довелось... на тебя накатило... О большем я знать не хочу.

– Вот! И я такой же... Но почему?

– Ты хочешь знать почему?

– Да, - твердо ответил я.

– Все дело в физиологии, той самой, о которой ты говорил. Извращенный вкус плюс слишком большое внимание к деталям.

– И все?

– Пока я больше ничего не придумала.

– Ну это все ерунда. Потому что это слишком сложно.

– Конечно, конечно.

– Итак, обмен веществ, непродолжительный сон, потные ладони...

– Да, милый, потные ладони.

– Вот это и все?

– Предостаточно.

– Слушай!
– вдруг закричал я.
– Не знаю, что вы там со своим Лукиным-Лацманом хотели из меня сделать. Только я рано или поздно до этого додумаюсь.

– Умаляю, Костя. Мы, по-моему, все это уже обсудили.

– Черта с два! Я ничего не понял. И тут вовремя появился Мишка Лукин.

21.

Я забрезжил, как свет, я отнялся от самого себя и стал неизреченно смолкнувшим. Ровно, постепенно, куда ни кинь. От меня осталось совсем немного. Я сохранил малую часть. На меня смотрели с интересом, когда смотрели, а когда нет, тогда и я был неразличим.

22.

Миша Лукин имел длинные руки и большую чугунную голову. Он сидел напротив меня, прямо через перегородку, и смазывал суставы вазелином. Я боялся и подумать об этом: "А что если вот эти масляные пальцы начнут листать томик Георга Гейма? Нет, это немыслимо!"

– А что, я смог бы перелистать Георга Гейма, - сказал он уверенно. Меня часто об этом просят, например, пройтись по железной лестнице, по железной трубе, - продолжал Миша.
– И если бы это не был мой родной город, то я, как джентльмен, свернул бы по тротуару.

– Мимо восьмого дома?
– переспросил я.

– Вот именно. Мимо банка, 48-го и 8-го дома. Эта улица хорошо мне знакома.

– Но ведь, если не ошибаюсь, там нет никаких перил, ограждений, котлованов и прочей чепухи, от которой колени и локти пухнут?
– спросил я, намереваясь поднять собеседника до более значимой идеи.

– Да!
– неуверенно, но твердо согласился он.

– Тогда, сделай милость, об?ясни мне дураку, с чем связано твое отрицание. Лукин заерзал на стуле, по-ученически поджимая под себя ноги.

– Ну... это мое основополагающее сознание, - сказал он, крепко выкрутив слог. Я встал и подошел к темному окну.

– Ничего не понимаю, - произнес я задумчиво, глядя в темноту.
– Стало быть, ты там один такой остался.

– Как есть один, - по дурацки поддакнул Миша.

– И, стало быть, ты-то и находишься на этом самом месте, на которое мне неоднократно указывали?

– Да, и не спроста, - ответил он.
– Место-то необычное. Встанешь к нему лицом и словно солнце перед тобой, поворачиваешься боком: Мачу-Пикчу - оно и есть Мачу-Пикчу.

Я задал ему еще несколько вопросов, после чего друга моего повели и повели в сторону наибольшего самоосознания. Это буквально. А на словах - его вывели в другое измерение.

23.

Ногти на ногах иногда покрываются таким бронзовым налетом. Я снимаю носки, леплю комок и забрасываю под кровать. Там они наскакивают на целый склад носок и зарываются в пыли. Я шевелю пальцами, гляжу через них на свет. И вдруг выношу для себя странное умозаключение. Я здесь без друзей (Лацман и Лукин не в счет), без достойной компании сверстников, без цели и ясности. Остается, подминая под себя ложе, крутить в воздухе ногами - делать упражнения для укрепления мышц живота. Много ли пройдет времени, прежде чем что-то изменится, пока появятся результаты? При тесном общении с новой группой мышц - недели три выстраданной адаптации, учитывая прочие хозяйственные издержки - еще две недели. Деньги, конечно, кончатся, и я окажусь в таком же идиотском состоянии. Ждать нечего. Важно состояние.

24.

Катясь на шаре, - а щепки в вентиляции?
– призрачно хрустя на пергаментом обтянутой болванке по битому стеклу, с изогнутым телевизионной помехой бедром, со взлетными руками - она достигла бордюрного камня, мягко спрыгнула, выбросив вперед ножку. Короче, любезница, поигравшая в теннис, запускавшая воздушного змея, бокал шампанского и смех на свежем воздухе.

– В чем дело?
– спросил я.
– Тридцатиминутное опоздание. С тебя три тысячи. Омрачается в лице.

– И десять за свернутый каблук, - добавляет она.

– Да, и десять за свернутый каблук, - соглашаюсь я.

25.

Я не видел ее лица, смутная размывка путающаяся под ногами. Я опускал руки, пытаясь нащупать плечи или голову, но все время щупал крутой теплый бок с выступающими ребрами. Я еле слышно окликнул ее. В полной темноте. И только где-то слева мелькнула пара желтых глаз. Я подвигал коленями, они болтались свободно. "Значит, она не здесь", - подумал я. Вдруг рукав на майке стал топорщиться.

– Марина?
– прошептал я в темноту.

– Тсс, - раздалось у меня за спиной.

– Можно я свет включу?
– спросил я со слабой надеждой в голосе.

– Нет, пожалуйста. Я еще к тебе не привыкла.

– Хорошо. Тогда дай мне руку. Руки долго не было. Я тщетно ловил воздух перед собой, пока не схватил воротник своей рубашки, висевшей на стуле.

– Где же ты?

– Я здесь, - пронеслось со стороны дивана.

– На диване?
– на всякий случай переспросил я. Молчание. Я подошел, сел осторожно на его край. Провел рукой по матрацу. Она сидела на спинке, я узнал ее ступню.

– Мне холодно, - пожаловалась она.

– У меня ничего нет с собой, - ответил я.

– Ну вот я и забралась повыше. Я решил больше не вступать в полемику и, схватив ее за длинную ногу, потащил на себя. И довольно долго перебирал руками, пока она не сказала:

– Ну, хватит. Я сама.
– И мягко спрыгнула на пол. Раздался хруст, шарниры повыскакивали. Тут из-за туч вышла луна, и я увидел ее распростертой на полу.

– Какая ты красивая, - прошептал я.

26.

Совершенно пусто. Не за что зацепиться взглядом. Можно только скользить, вглядываться. Но все это обращено не во вне, а только в себя. Подошел Лацман, ступая по песку, как флегматичный мул, трижды проклятый. Остановился, не проронив ни звука. На тысячу километров сплошная безводная пустыня и безоблачные небеса. Тысяча километров на одном дыхании, или, так скажем, издыхании. А я вдруг вспомнил, что в домике под карагачом я оставил письмо, и хотел было повернуться, но тут вспомнил о Лацмане, который стоял рядом, у меня за спиной и ковырялся в ухе. Нет, я не повернулся. Я подумал, что у меня еще есть минут 5 или 4, или... Лацман приблизился ко мне и молча протянул мне сигарету из своих запасов, с интересом косясь в ту сторону, куда смотрел я, косился с этаким прищуром, а я десять раз повторил про себя деревенское заклинание от порчи.