Чтение онлайн

Нубиец был у меня в руках, а я так и не придумал, что ему сказать. Нервы у меня были словно канаты, в обоих смыслах этого слова (бывают такие забавные выражения, означающие сразу две прямо противоположные вещи). В конце концов, я решил не городить небылиц, чтобы произвести впечатление на нубийца, а рассказать ему все как есть. Моя история была настолько невероятна, что никому бы не пришло в голову ее рассказывать, не будь она правдой от начала до конца.

Итак, я поведал Бу все, что знаю, опуская незначительные подробности, и пока я говорил, его глаза раскрывались шире и шире, пока не заняли все лицо: это, конечно, преувеличение, но тогда я испугался, что глаза негра выскочат из орбит и окажется, что передо мной не человек, а чудовищное творение ученого-психопата. Если бы меня попросили запечатлеть тот момент, я нарисовал бы огромный глаз, который становится все больше, затмевая собой все лицо, око из кошмарного сна, горящее, завораживающее, глубокое, словно омут. Я прервал повествование и попросил официанта принести мне бутылку воды. Пока она не оказалась на моем столе, нубиец продолжал смотреть на меня широко распахнутыми глазами, все вокруг застыло, и даже зуд в моем паху на время затих. Я достал журнальную страницу с фотографией, ту самую, глядя на которую, наш таинственный клиент решил: он будет моим. Или: отныне я принадлежу ему. Кто знает? Вам доводилось влюбляться в фотографию? Я говорю не о влечении, не о минутном помутнении рассудка, которое может случиться с каждым, а о настоящей безнадежной любви, вдохновляющей нас на самые нелепые и безумные поступки. Я в который раз задумался о таинственном богаче, снарядившем нас на поиски нубийца. И снова мне не хватало всевидящего автора, который перенес бы нас за тысячи километров от бара и показал бы, как наш клиент ведет переговоры, напевает в душе, покупает газету в аэропорту, про себя заклиная судьбу: он будет моим. Или: я отдам ему все. Мой рассказ настолько выходил за рамки здравого смысла, что Бу оставалось только поверить мне. Когда я показал нубийцу фотографию, его лицо озарила детская улыбка, смягчившая суровые черты. Он тут же засыпал меня вопросами, на большинство которых у меня не было ответа, поскольку они так или иначе касались личности клиента. Я не уставал снова и снова повторять, что ничего от нубийца не скрываю, — я поинтересовался, действительно ли он нубиец, но тот лишь пожал плечами: “Я из племени, которое живет на склоне горы”, — просто знаю не больше, чем он.

— Это мужчина или женщина? — спросил Бу.

— Не знаю, — ответил я.

— Где он живет? — спросил Бу.

— Не знаю, — ответил я.

— Чем он занимается?

— Не знаю.

На вопрос о том, чем занимается Клуб, я ответил честно: спасает жизни.

— Эти двое меня стерегут, — сообщил Бу, указав едва заметным движением подбородка на молодчиков у барной стойки. Мне предстояло исполнить вторую часть симфонии. Я рассказал свою историю, и теперь надо было использовать все богатство звуков и ритмов, чтобы увлечь негра за собой. Я заговорил о превратностях судьбы бойца, неизбежном поражении и перспективе оказаться на дне оврага, под равнодушными звездами.

— Мне нравится драться, нравится мочить белых, — заявил Бу, разрушая мои построения одним метким ударом. И добавил: — У моего народа есть песня: “Я пою не потому, что мне весело, а потому, что мне нечего есть. Дай мне денег, чтобы я смог поесть. А когда я поем, то спою оттого, что мне весело. Ведь тогда мне не надо будет петь за деньги”.

Я улыбнулся, не зная что сказать. Слово “петь” можно было с легкостью заменить на “драться”. Я принялся разглядывать костяшки собственных пальцев, потому что не мог вынести обжигающий взгляд нубийца. Тот продолжал:

— Скоро здесь у меня не останется соперников и меня перевезут в другое место, где меня еще не знают, и будут ставить на моих противников.

Я предложил Бу попытаться вообразить нашего клиента. Он мог оказаться владельцем рекламного агентства и сделать из нубийца безымянную модель, красота которой сведет с ума весь мир. Или старушкой — собирательницей произведений искусства, с годами пришедшей к выводу, что самое совершенное творение — это человеческое тело, которая поставит нубийца на пьедестал у себя в гостиной, прикрыв ему причинное место фиговым листком, чтобы ее подруги, попивая чай, бросали на живую статую завистливые взгляды. Такая идея Бу понравилась, и он снова улыбнулся. Впрочем, это могла быть красивая женщина, уставшая от измен и порока и решившая познать новый мир в объятиях страстного, простодушного, чистого душой дикаря. Так или иначе, у Бу всегда оставалась возможность пойти на попятный. Владельцы клуба “Олимп” приняли бы модель, способную приносить им тысячу евро за сеанс, с распростертыми объятиями. Бу спросил, о каких сеансах идет речь и чем ему придется заниматься в благодарность за спасение. Святая простота. Я сказал все как есть. Сексом. За очень большие деньги. Многочисленные клиенты Клуба покупают любовь за деньги. Только с женщинами, заявил Бу. Я заверил его, что это можно устроить: администрация иногда идет навстречу перспективным моделям, и, хотя в этом случае он будет зарабатывать значительно меньше, никто не заставит его делать что-либо против его воли. И все же сначала Бу стоит встретиться с заказчиком, а если там что-то не сложится, что ж, тогда добро пожаловать в Клуб. Нубиец бросил на стол пригоршню семечек и проговорил:

— Я расскажу тебе одну историю. Эту историю мне рассказал мой дед. В моей деревне все деды рассказывают ее своим внукам. Такой у нас обычай.

Я приготовился слушать, чувствуя затылком тяжелые взгляды телохранителей и наслаждаясь затянувшимся спокойствием в паху.

— В стародавние времена, когда мир еще был плоским и висел над пропастью, на дне которой обитают мертвые, белые охотники под покровом ночи пробрались в деревню и похитили самого красивого мужчину. Даже вооруженные до зубов стражи не смогли им помешать. Мой дед тогда был ребенком, а похищенный был его отцом. Хотя каждый ребенок в нашей деревне думает, что похитили отца именно его деда. Белые люди забрали его, и никто не знал почему: то ли собирались убить за какую-то провинность, то ли сделать рабом. Но мой дед каждую ночь видел своего отца во сне. Он словно смотрел телевизор, хотя понятия не имел, что это такое. Похищенного вместе с другими воинами посадили на корабль, по дороге остальные пленники умерли, и в живых остался только отец моего деда. Его посадили в клетку вместе с обезьяной. Это был зверинец. Каждый день тысячи людей приходили поглазеть на деда моего отца. Однако многим казалось несправедливым, что с воином обращаются таким образом. Тогда хозяин зверинца, купивший моего прадеда у белых охотников (охотников на людей вроде тебя), стал выпускать его из клетки по утрам, пока не было посетителей, чтобы он мог гулять по всему зверинцу. По ночам прадед возвращался в клетку и засыпал на соломенной подстилке. Но публика снова была недовольна: теперь она требовала, чтобы воина опять посадили под замок. Толпы людей приходили в зверинец только для того, чтобы поглазеть на негра, они ходили за ним по пятам, преследовали и загоняли, не давая спрятаться. Воину пришлось защищаться, он бросился на своих мучителей и заставил их бежать, но самый смелый из них не пожелал отступить, сцепился с моим прадедом, и тот убил его двумя страшными ударами. Друзья погибшего отправились в зверинец, чтобы расквитаться с воином. Мой дед каждую ночь видел сны о том, что с ним происходило, и можно было не сомневаться, что отец точно так же видел сны о нем. Дед видел, как люди с ружьями ворвались в зверинец, но его владелец сжалился над воином и спрятал его. Потом он отправил моего прадеда на бутылочную фабрику в дальнем поселке, затерянном посреди пустоши. Но весть о том, что негр убил человека, долетела и туда, и остальные рабочие решили с ним расправиться. Они окружали воина стаями по шесть-семь человек, и он мало что мог поделать. Прадед переломал кости одному, своротил нос другому, но выстоять один против всех он не мог, и его нещадно избивали. Однажды утром он понял, что больше этого не вынесет. В тот день мой прадед подстерег своих обидчиков по одному, застал каждого врасплох и превратил в кровавое месиво, а потом поднялся на крышу фабрики и, широко раскрыв глаза, бросился вниз. В тот момент мой дед проснулся и с тех пор больше не мог сомкнуть глаз никогда-никогда.

Послышался раскат грома, и кто-то громко прокомментировал: “Будет ливень”. Словно по команде, зазвучала старая как мир мелодия дождя, бьющего об асфальт. “Нам с этим мусором только дождя для полного счастья не хватало”, — проворчал официант. Я молчал, подавленный суровой исчерпывающей моралью нубийской легенды, которой мне было нечего противопоставить. А тут еще и зуд вернулся.

— Всякий раз, когда я бью белого, я вспоминаю своего прадеда, вспоминаю о том, как он умер, как белые люди посадили его в клетку на потеху своим детишкам. Тебе этого не понять, — сказал Бу. Бар начал заполняться прохожими, искавшими спасения от дождя.

Я собрался с силами и заговорил:

— Я хочу помочь тебе освободиться от этой истории, точнее, от ее конца. Пропуск в лучшую жизнь, в мир, где тебя будут уважать, ценить, вожделеть, достойно оплачивать твою работу. Ты сможешь сам определять сроки, например, сказать: мне хватит трех лет, чтобы скопить достаточно денег и покончить со всем этим. Вот что может дать тебе Клуб, если ты, конечно, не захочешь остаться у заказчика.

Я и сам понимал, какой жалкой получилась моя возвышенная речь, но что мне оставалось делать. На самом деле мне хотелось сказать: поднимайся, Бу, нам пора валить отсюда, пошло оно все, и бои, и дождь, и мусор, и хренов клуб “Олимп”, я помогу тебе, отвезу, куда ты скажешь, сделаю все, что ты хочешь, только доверься мне. Как будто это и вправду было так просто, как будто я мог превратиться в волшебную лампу, потерев которую любой человек — или по крайней мере тот, кто мне понравился, — мог исполнить свои самые сокровенные желания.

— А твой хваленый клиент может повернуть время вспять и изменить прошлое? — спросил Бу, невольно подсказав мне весьма убедительный аргумент.

— Повернуть время вспять никому не под силу, но мы втроем можем изменить будущее: заказчик, который выбрал тебя, я, потому что нашел тебя и говорю с тобой сейчас, и ты сам, ведь только ты можешь решить, как будет лучше для тебя.

Вместо ответа нубиец заговорил о своей деревне, и я испугался, что он примется рассказывать очередную легенду о своих великих предках. Но Бу сказал, что каждую ночь просит богов вернуть его в родное селение, в те годы, когда он был мальчишкой, у которого не было никаких забот, кроме как присматривать за стадом и разрисовывать лицо сажей перед праздником, когда все было известно заранее, и тому, кто честно выполнял свои обязанности, не приходилось беспокоиться о завтрашнем дне. Поутру, просыпаясь на отсыревшем от пота матрасе, окруженный шумом и вонью чужого города, он спрашивал себя: что я здесь делаю? Но его деревни давно уже не существовало, не было ни мальчишек-пастухов, ни праздничных масок, а под соломенными крышами хижин жили только призраки убитых во время последнего рейда: все погибло, ушло без возврата, и ему некуда было возвращаться. Есть ли на свете средство от такой тоски?

— Не одному тебе некуда возвращаться. — Я вспомнил, что мои родители умерли, но не стал говорить об этом вслух: мне не хотелось услышать от Бу: “Мои тоже”. У всех умерли родители, все мы бедные сиротки, что уж тут поделаешь.

Дождь расходился все сильнее, и в баре прибавлялось народу. Стражи Бу не спускали с меня глаз, их взгляды жгли мне спину. “Ну и дождина зарядил”, — проговорил один из посетителей. Другой отозвался: “Только этого нам не хватало”. Я вспомнил жабий дождь из “Магнолии” и как мама укрыла меня одеялом, когда я начал рыдать оттого, что, совсем как нескладный персонаж этого фильма, не знал, кому отдать свою любовь. С гор по спускавшимся к морю улицам побежали широкие ручьи, смывавшие горы мусора, до которых не успели добраться грузовики, так что у городских служб должно было прибавиться работы. По щекам Бу скользнули алые блики от промчавшейся мимо пожарной машины. Казалось, яркая вспышка не только озарила лицо нубийца, но и проникла в его мозг, потревожив и смешав самые сокровенные мысли.

— Пошли, — сказал он.

Сначала я решил, что Бу предлагает перебраться в другой бар: чертовски скверная идея, если учесть, что творилось на улице. Однако, увидев в глазах нубийца ровное холодное пламя, я вдруг понял, что он принял мое предложение. Охранники меня не слишком волновали. Они, конечно, потащились бы за нами, но мы могли взять такси, а в их карманах едва бы нашелся хоть один евро, чтобы тоже поймать машину и броситься в погоню. Поднимаясь на ноги, я решил отправиться прямиком в аэропорт, а перед вылетом позвонить Лусмиле и сообщить ей, что игра окончена, а трофей находится в моей охотничьей сумке. Однако выйти из бара не представлялось возможным: дождь уже не лился с неба, не стучал по асфальту, а стоял сплошной завесой. Мостовая превратилась в бурный поток, несущий мириады отбросов. Доверху набитый мусором черный мешок, из которого торчала банановая кожура, попал в водоворот у светофора и лопнул, его содержимое разлетелось во все стороны. Я умолял Бу хоть немного переждать, но он шагнул за порог с высоко поднятой головой, словно стихия не могла причинить ему никакого вреда. Не пройдя и десяти метров, он вымок до нитки. Охранники не двинулись с места, уверенные, что негр не уйдет далеко. Скорее всего, они начали тревожиться, когда я направился вслед за Бу, изо всех сил стараясь не потерять его из вида, уберечь “лейку” от воды и не шлепнуться в бурлящий поток. Воды было мне по колено. Приметив поблизости зеленый огонек такси, я окликнул Бу. Мы уселись в машину, однако водитель не мог тронуться с места, со всех сторон зажатый другими автомобилями. “Лучше выходите, — проорал таксист, — нам отсюда не выбраться, кажется, где-то трубы прорвало”. Он говорил дрожащим от страха голосом, словно умоляя нас не бросать его в этом ужасном месте. Нечистоты победно шествовали по городу: такое зрелище, безусловно, стоило увековечить, но мне не хотелось рисковать камерой. Таксист включил радио и переключал каналы до тех пор, пока я не попросил его оставить диктора, скорбным голосом вещавшего о том, что Комиссия по чрезвычайным ситуациям рекомендует гражданам не покидать дома.

— Даже если дом начнет рушиться вам на голову, — буркнул водитель, подпортив свой циничный комментарий неловким смешком.

Патрульные машины и “скорые” застревали на запруженных машинами улицах. Вода, а вместе с ней и мусор, все прибывала, рождая элегическое настроение у многочисленных стихотворцев, наблюдавших за потопом из окон городских кафе. Автомобили то и дело задевали друг друга, но никто не решался продвигаться вперед, рискуя оказаться подхваченным мощным потоком, потерять управление и пропасть в водовороте. С тех пор как начался ливень, не прошло и получаса, но казалось, будто с неба льет уже который день. Нубиец скрючился на сиденье, сжав зубы, его глаза были полны ужаса, губы непрестанно двигались. Бу молился, и его молитва сливалась с заклинаниями диктора, который, казалось, готов был призвать граждан, в особенности тех, кто оказался вдали от дома или в ветхом жилье, расположенном на горных склонах, уповать на Бога, ибо спасать их никто не собирался, по крайней мере до тех пор, пока в городе не установится подобие порядка. А это не представлялось возможным, пока не кончится дождь. Между тем на небе не наблюдалось даже намека на просвет. Подумать только, теперь, когда я разыскал Бу и убедил его поехать со мной, в дело вмешалась стихия. Напор воды возрастал, и оставаться на месте становилось все опаснее. Я чувствовал: еще немного, и нам вообще не выбраться. Вспомнив, что по дороге в парк магнолий мне попалась алая вывеска, обозначавшая вход в метро, я спросил у таксиста, можно ли добраться отсюда до аэропорта.