Чтение онлайн

Под утро я добрался до родительского дома и улегся на пороге. Конечно, я мог бы войти — у меня был ключ, знак того, что в моей жизни ничего не изменилось и я по-прежнему повторяю по утрам имя, фамилию и адрес, — но предпочел остаться за дверью. Если бы меня заметил страдающий бессонницей сосед, я соврал бы, что забыл ключи, а беспокоить родных не хотел. К несчастью, бессонницей страдал мой отец, приветствовавший меня словами: “Вы только поглядите, возвращение блудного сына! Знаешь, шел бы ты в армию”. Я не стал спрашивать, какого дьявола он имеет в виду, только поднялся на ноги, поплелся в гостиную и там растянулся на диване.

В полдень, после завтрака, во время которого мать пристально рассматривала меня, поспешно отводя глаза, когда я пытался поймать ее взгляд, и время от времени тяжело вздыхая, я позвонил Паоле и сообщил автоответчику, что вечером приеду за вещами. Вещи составляли несколько книг и дисков, фотоаппарат и пара фотографий в рамках. Я попросил у мамы разрешения взять ее машину.

— А где твоя? — удивилась мать.

— А у меня ее нет. Это была машина Паолы.

Мама записалась на курсы переплетчиц при Институте современной женщины. Там собирались дамы средних лет, не столько для того чтобы научиться переплетать книги, сколько чтобы вдоволь поболтать. Старые вещи, которые мать уже не носила, но до сих пор не собралась выкинуть, пошли на обложки для книг, которых она никогда не читала. Блузка, хранившая память о ночной прогулке в чужом городе тайком от спавшего в гостиничном номере отца, послужила переплетом для истории мадам Бовари. Лоскуты от давно вышедшей из моды юбки, натянуть которую мать смогла бы только после операции по уменьшению бедер, сгодились для “Джейн Эйр”. Тома в обложках из старой одежды и мемуары вдов великих людей, к которым внезапно воспылал страстью отец, превратили семейную библиотеку в одно из самых нелепых мест на земле, достойное упоминание во всемирном реестре казусов — Книге рекордов Гиннеса.

— Знаешь, сынок, на твоем месте я бы оставила ей все книги, и компакт-диски, и снимки, и одежду, которая тебе совсем не подходит, и этого жуткого пса, а себе взяла бы только машину, ведь машина, это первый шаг к тому, чтобы наладить свою жизнь, чего не скажешь о собаках и фотографиях.

Ротвейлер, которого Паола звала Паоло, а я Всевидящим Автором, строго говоря, никогда не был моим. Было бы забавно услышать нашу историю из уст пса, за несколько месяцев превратившегося из несмышленого кутенка в матерую зверюгу, от одного взгляда которой у любого тряслись поджилки. Услышав мое сообщение, Паола строго-настрого запретила Всевидящему Автору выпускать меня из дома с вещами. Сменить замок она, конечно, не успела, но с таким сторожем этого и не требовалось. Стоило мне повернуть в замке ключ, как из-за двери послышалось свирепое рычание, отнюдь не напоминавшее приглашение войти. Я пробормотал что-то льстивое про хорошего песика, но зверь отнюдь не смягчился, а, напротив, принял боевую стойку. Я едва успел прошмыгнуть в спальню, где как раз лежали почти все мои вещи, включая камеру и фотографии. Оставшиеся в гостиной книги и диски сделались законной добычей Паолы. Теперь мне предстояло покинуть квартиру и при этом избежать зубов Всевидящего Автора. Прыгать в окно было немного рискованно: квартира находилась на седьмом этаже, а внизу располагалась детская площадка, где ребятишки — мамина гордость — спихивали друг друга с качелей, дрались и кидались песком. Из коридора доносилось сопение предвкушавшего добычу пса; его взгляд, казалось, вот-вот прожжет дверь. Тут я вспомнил, что за кроватью валяются штанга и гантели, с которыми Паола занималась по утрам. Сто раз отжать тридцать кило из положения лежа, потом пятьдесят приседаний и в душ. Одного вида штанги у меня в руках должно было хватить, чтобы собака держалась на расстоянии. Я подумывал захватить и гантели, чтобы в случае чего стукнуть пса по башке, но тащить все это, да еще и камеру было слишком тяжело. В конце концов я решил ограничиться штангой. Я собирался как следует напугать зверя и, если получится, загнать его в ванную, чтобы спокойно вынести вещи. Но стоило мне чуть-чуть приоткрыть дверь, как навстречу рванулся грозный рык: пес явно не был расположен вести переговоры. Я пытался заговорить ротвейлеру зубы, но он не поддавался на мои увещевания. Всевидящий Автор затаился по ту сторону двери и даже перестал рычать: должно быть, хотел усыпить мою бдительность. Дожидался, когда я высунусь в коридор, чтобы для начала закусить штангой, а потом вытащить меня на лужайку перед домом и слопать на глазах у соседей, дабы было кому давать интервью корреспондентам дневных новостей. Так что вся новостей. Так что вся надежда была на гантели. Посчитав, что десяти кило для такого пса маловато, я взял двадцатикилограммовую. Если бы мне удалось нанести чудовищу ощутимый удар, чтобы хоть на время вывести из строя его жалкий мозг, камера оказалась бы спасена (с потерей фотографий я уже смирился). Я осторожно приоткрыл дверь, выставив вперед ногу, чтобы отшвырнуть пса, если он вздумает на меня броситься. В щель тут же просунулась уродливая морда с оскаленной пастью, полной длинных, словно гвозди, зубов. Подожди, сказал я себе, не так быстро. Дверь приоткрылась еще на несколько миллиметров, и Всевидящий Автор тут же просунул в нее свою круглую башку. Комментатор в невидимой кабинке заорал во все горло: “Придурок! Тебя сожрут!” Я со всего маху обрушил двадцатикилограммовую железяку на голову псине. Зверь рухнул как подкошенный. Признаться, меня немного разочаровала такая легкая победа. Заметив, что монстр еще дышит, я не стал считать до десяти, как на ринге, а ухватил покрепче свою штангу и поспешил убраться прочь, напоследок пнув пару раз поверженного противника. Я шагал навстречу новой жизни, оставив за спиной дохлого пса. Перетащив в машину все свои вещи: камеру, фотографии, вами, книги, диски, кассеты и одежду, я подумал: “В тот день, когда ты решил изменить свою судьбу, на тебя набросился твой собственный пес”.

В паху нестерпимо чесалось, казалось, что стены убогой комнатушки вот-вот сомкнутся и раздавят меня. Чтобы отвлечься, я решил поиграть в интервью. Итак, говорил я себе, ты ученый, первым обнаруживший жизнь на другой планете; журналистка, сногсшибательная блондинка, расспрашивает тебя о детстве, школьных годах, и о том, когда тебе впервые захотелось подружиться с симпатичными гуманоидами; вопрос следует за вопросом, но внезапно белокурая журналисточка замолкает и удивленно смотрит на тебя: никакой ты не ученый, ты зеркало, в котором она видит саму себя, видит, что предпочла бы никогда о себе не знать. Но ничего не вышло. Главная проблема интервью перед сном состоит в том, что со временем поток правдоподобных версий стремительно иссякает, и приходится поневоле смирять фантазию. Когда в четырнадцать лет ты мечтаешь стать астронавтом, кто поручится, что ты и вправду не окажешься первым человеком, ступившим на Сатурн. В двадцать пять приходится изо всех сил подстегивать свою фантазию, чтобы вообразить себя игроком высшей лиги. А когда тебе почти тридцать, верить в будущее и не лгать о прошлом становится почти невозможно: можно, конечно, вообразить себя президентом, но сутенеров президентами, как правило, не выбирают. Отчаяние подстегивает фантазию, и ты решаешь: ладно, пусть будут инопланетяне, которые выбрали из всех жителей Земли именно тебя, чтобы сообщить, что они не только существуют, но и трахаются совсем как в порнофильмах, — в конце концов, такое может случиться с кем угодно и в пятнадцать лет, и в двадцать, и в пятьдесят. Но, как я уже говорил, ничего не вышло. Хорошо знакомый зуд, как всегда пунктуальный, вцепился в мое левое яйцо, едва я взошел на ложе ночного сна, — что интересно, в часы сиесты ничего подобного не происходило — напоминая, что совесть моя нечиста и парой таблеток атаракса дела не поправишь. Я встал с постели, проклиная свою собачью жизнь, при которой даже выспаться толком невозможно: чтобы вовремя добраться до Мадрида, мне предстояло выехать за час до рассвета. Как только я поднялся на ноги, зуд слегка поутих, и стены комнаты немного расступились. Я выглянул в окно. Неоновая вывеска на двери пансиона отбрасывала яркие блики на капот моей машины. Я так устал, что вполне мог заснуть стоя, прижавшись лбом к оконному стеклу. Зуд вроде бы окончательно стих, но я знал, что стоит мне прилечь, и он вернется с удвоенной силой. Спасения не было. Иногда я расчесывался до крови, и это было хуже всего: заживающие струпья саднили не только ночью, но и весь день напролет. Поначалу я пытался избавиться от ночного проклятия с помощью мастурбации. Эта полумера могла подарить мне около часа беспокойной и смутной дремы, которую легко мог разрушить рев мотоцикла за окном, шум в квартире этажом выше или какой-нибудь резкий звук из моего собственного сновидения. Кожные заболевания в чем-то сродни крысам: время от времени появляется безотказный яд, не оставляющий мерзким тварям никаких шансов, но никто и не думает закрывать лаборатории: все понимают, что извести грызунов невозможно. Вскоре после того как я начал всерьез работать на клуб “Олимп” — то есть перестал валять дурака и посвятил себя делу, за которое платили приличные деньги, чтобы не пришлось продавать душу, покупать пистолет и идти грабить банк, — у меня впервые возникли проблемы сексуального свойства. Выражаясь поэтическим языком, мой колос перестал наливаться спелостью. Впрочем, это обстоятельство нисколько не повлияло на мою способность отыскивать жемчужины в грязи: я ни на миг не забывал о предложенном Гальярдо критерии истинной красоты. Приходилось быть весьма привередливым, останавливаясь лишь на тех объектах, которые, не будь у меня затруднений известного характера, мигом пробудили бы во мне интерес. Так что на клубной статистике мои беды не сказывались. Во всем можно найти светлые стороны: отсутствие у меня сексуального аппетита гарантировало моим трофеям полную безопасность до тех пор, пока они не попадали в цепкие коготки Докторши.

Дверца моей машины внезапно распахнулась, и показалась Надим. У меня ни на миг не появилось подозрения, что она замыслила побег. Я предпочел думать, что ей всего-навсего приспичило помочиться. Но проходили минуты, а мой трофей все не возвращался. Что за дьявол загнал меня в это Богом забытое место! Не скрою, я был уязвлен. Человек, который выбивается из сил во имя спасения жизни, не заслуживает такого вероломства. Что ж, она знала, на что идет. Теперь закончит дешевой шлюхой на обочине шоссе, в одну прекрасную ночь ей продырявят кишки ножом, никто не будет затруднять себя опознанием трупа, и он станет еще одной каплей в море жертв преступлений против мигрантов — надежного подспорья государства в борьбе с лавиной пришельцев без документов. Я снова улегся на кровать, запустив руку под резинку трусов от Келвина Кляйна, в эпицентр зуда, и стараясь не разодрать кожу до крови, и вдруг вспомнил, что совершил бесконечную глупость, оставив в бардачке “лейку R8” за три тысячи двести евро. Я впопыхах натянул джинсы, обулся, забыл курево на прикроватном столике и напрочь выкинул из головы зуд: хорошая встряска порой бывает куда эффективнее, чем все мази и таблетки, придуманные человечеством за последний миллион лет. Страх в один момент заставляет тебя убрать руку от места, которое чешется. Само собой, “лейки” в бардачке не оказалось. “Убью, — пробормотал я, — точно убью”. Но сначала ее нужно было найти. “Не горячись, приятель, — убеждал я себя, заводя машину, — возможно, она вовсе не хотела красть камеру, возможно, она просто решила сфотографироваться под ближайшим фонарем. Чертова идиотка, загонит мою камеру по дешевке, — добавил я немного погодя. — Нет, это ты идиот, забыл “лейку” в машине, нет тебе прощения”. Должен признать, беседуя сам с собой, я теряю изрядную часть своего обаяния. Сделав два-три круга по улочкам сонного городка, я убедился, что Надим то ли провалилась сквозь землю, то ли забилась под чей-нибудь порог вместе с моей “лейкой”. Я притормозил у забегаловки с издыхающей неоновой вывеской над облупленной дверью. Она как раз открывалась: весьма типично для таких мест, где работяги выпивают стопку анисовой перед тем, как встать к станку. Я прикинул: а ведь эта ненормальная вполне могла попросить у них политического убежища и заодно попытаться загнать камеру. За стойкой спала на ногах на редкость красивая девица. Один из трофеев, которых мне никогда не заполучить, один из трофеев, не подходящих для клуба “Олимп”. Окажись у красотки хоть капля здравого смысла, но при этом не будь у нее предрассудков и любящей семьи, она поняла бы, что я могу предложить ей такое будущее, о котором она и мечтать не смела; но сказать, что я спасаю ей жизнь, было бы нечестно, ведь ей ничего не угрожало, и, по сравнению со многими другими, эту жизнь с некоторой натяжкой и вправду можно было назвать таковой. Поэтому я заказал кофе, задал пару вопросов, не получил вразумительного ответа, вслух проклял всех на свете негров, а девица только подавила зевок. Появились первые клиенты, по контрасту со здешней тишиной их голоса звучали слишком громко. Я все время думал о своей бедной “лейке” и, словно мысли мои обрели магическую силу, вдруг увидел ее в лапище одного из посетителей. Без всяких предисловий я заявил:

— Это моя камера, ее украла одна негритянка, которую я подобрал на шоссе, и теперь я ее разыскиваю.

— Негритянку или камеру?

— Камеру я уже нашел. Сколько ты за нее отдал? — спросил я.

— Десять евро, как она просила.

Должно быть, Надим решила добраться до вокзала, откуда отходил экспресс в Севилью. Я предложил работяге разобраться, не привлекая полицию или привлекая, если ему так больше нравится, а мне лично все равно, негритянку в любом случае не догнать и у меня образовалась куча свободного времени.

— Эй, ты что, назвал моего друга вором? — вскинулся другой посетитель, один из тех карликов, что обретают невиданную смелость, прячась за чьими-нибудь широкими спинами.

— И в мыслях не было, — спокойно ответил я и широко улыбнулся, демонстрируя, что могу быть очень приятным собеседником. — Дело в том, что я могу доказать, что камера принадлежит мне, могу доказать, что ее у меня украли, и когда приедет полиция, у нее будут мои доказательства против ваших слов, но ее можно и не звать, а просто получить назад свою десятку.

— Я вижу, у нас сегодня умник на завтрак, — провозгласил карлик.

Остальные заржали. У одного из них был полный рот золотых зубов. Забегаловка постепенно наполнялась народом. Девица за стойкой молча наливала им, что они просили — или по памяти то, что они заказывали обычно, — поглядывая на меня с явной симпатией.

— Десятку? — ухмыльнулся тип с камерой. — Кто сказал, что я дал за нее десять евро?

— Вы, — ответил я с невинным видом.

— Ты прослушал, парень, я сказал, сто десять. И думаю продать Тито за двести. Отличная камера, приятель.

Я не раздумывая согласился:

— Отлично, держите сотню, вы только что без видимых усилий заработали девяносто евро, а я собираюсь получить назад свою собственность.

— Слушай, у меня мало времени, а я еще хотел позавтракать, так что гони еще сотню, а не хочешь, отправляйся в участок и спроси Матиаса. Это мой брательник, он сегодня как раз дежурит. Так вот, если он скажет, что ты прав, так и быть: камера твоя и сотня тоже, а нет, не обессудь.

Препираться было бессмысленно. Двести евро, завтрак для всех за мой счет, и “лейка” вернулась на законное место в бардачке моей машины. На выезде из этого проклятого городишки я сказал себе: это так оставлять нельзя. И повернул назад. Поймав прохожего, направлявшегося в ту самую забегаловку, я спросил, где находится железнодорожная станция, и он мне показал. Надим сидела на зеленой скамейке, испещренной выскобленными ножом сообщениями о том, что Карлос любит Ракель, у Марты лучшие в мире сиськи, а король Испании может отправляться на хрен вместе с мадридским “Реалом” и дикторшей с канала “Телесинко”. Надим заметила меня, и ее прекрасное лицо озарила улыбка. Я достал “лейку” и сфотографировал девчонку, любезно продолжавшую улыбаться, пока я не нажал на пуск. Она уселась поудобнее, скрестив ноги. Сейчас Надим казалась мне куда красивее, чем в отделении жандармерии. Я снимал ее снова и снова, пока не истратил всю пленку. Порывшись в сумке, я достал три десятки, протянул их девушке и пожелал ей удачи. Бредя к машине, я бормотал себе под нос: однажды я повстречаю тебя на Каса-де-Кампо или на Аламеда-де-Эркулес, но будет поздно, слишком поздно. Но зато у меня останется фотография девушки с громадными глазищами, которые смотрят из предутреннего марева, излучая первобытную невинность, и улыбкой, которая никогда не погаснет.

Хотя я прибыл на место с получасовым опозданием и в невеселом расположении духа, Докторша воздержалась от нотаций. Разумеется, она поинтересовалась судьбой трофея, добытого в кораблекрушении, но у меня не было никакого желания рассказывать, как все было на самом деле. Я сказал, что девчонка оказалась беременной, и к тому же у нее не хватало двух передних зубов. Начальница мне не поверила, но расспрашивать не стала. Эта женщина очень хорошо меня знала, возможно, даже слишком хорошо. Я прекрасно помнил нашу первую встречу: тогда мне захотелось пасть ниц и целовать ее следы, если она согласится удостоить меня такой чести. Она обращалась со мной как с сыном, с которым была не прочь совершить кровосмешение. Когда я произнес заветное имя Гальярдо, Кармен презрительно скривилась: а, этот аргентинский губошлеп. Кто бы мог подумать, что именно Гальярдо когда-то открыл ей ее призвание. Докторша была из тех женщин, что все время переводят разговор на себя. Стоило тебе заговорить о том, как ты выступал на свалке в Ла-Пасе, как она тут же прерывала тебя и принималась рассказывать какую-нибудь историю из собственной жизни. Через некоторое время ты спрашивал себя: какого черта, и при чем тут свалка? Но было слишком поздно. Так ты учился в Школе драматического искусства? Кармен тут же рассказывала, как подрабатывала натурщицей. Ведь драматическое искусство и живопись — это практически одно и то же. Если ты упоминал о приятеле, только что вернувшемся из Амстердама, она непременно вворачивала что-нибудь о том, как жила в этом городе со слепым братом своей зрячей подруги, или нет, наоборот, со зрячим братом слепой подруги. Да какая, в сущности, разница? О чем это мы? Ах да, об Амстердаме… Тут же следовала пространная лекция об этом городе, с полным перечнем достопримечательностей, которые обязан увидеть всякий уважающий себя турист, перемежавшимся едкими или восторженными замечаниями. Как-то я специально засек время, чтобы узнать, сколько Докторша способна промолчать в разговоре со мной: тридцать четыре секунды, и то речь шла о другом охотнике, которого Кармен не выносила и от которого мечтала как можно скорее избавиться. Вообще-то я пришелся ей по душе. В те времена Докторша возглавляла испанскую штаб-квартиру совсем недолго и пребывала в бешенстве из-за того, что Нью-Йорк отклонил два превосходных, по ее мнению, трофея. Кармен лихорадочно искала способы улучшить работу своего отделения: пятое место в рейтинге Клуба (после Парижа, Токио, Нью-Йорка и Лондона) ее решительно не устраивало. Тут-то и появились мы с Лусмилой и сразу ей понравились. Моя славная албанка с ходу заявила:

— Учтите, сеньора, меньше чем за сотню я не работаю.

— Деточка, — успокоила ее Кармен, — в нашей организации мы меньше чем за триста даже к телефону не подходим.

Меня она спросила:

— Ты уверен, что хочешь к нам?

Я ответил:

— Это было бы забавно.

Именно эти слова стали моим пропуском в Клуб, а вовсе не Лусмила и не тот факт, что Докторша начала кокетничать со мной, едва я переступил порог ее кабинета, и в результате затащила в спальню, со стен которой смотрели мускулистые мачо Тома-Финна.