Нулевой километр
Шрифт:
– Может полицию вызвать? — предлагаю, пока он расслабленно выпускает колечки дыма изо рта. Как ребенок, ей-богу!
– Это ведь незаконно и вроде как опасно…
– Давай уж сразу омон, — бросает бычок себе под ноги и растирает ботинком, устало вздыхая на мою нерешительность.
– Мне говорили, что тебя ничем не напугаешь.
– Да что ты? Когда тебя катают по бутикам в дорогой иномарке поводов для страха не так уж и много. А тут еще неизвестно, что нас ждет. Может, они там клеем надышались…
– А твой брат наркоман? — удивляется, и я начинаю взвешивать все за и против: умом Ярослав не блещет, вспыльчив до жути, дома, как оказалось, ночует нерегулярно, и синяки, происхождение которых до сих пор остается загадкой, говорят ни в его пользу…
– Черт его знает! – а вдруг я просто предвзята — моя нелюбовь к нему не дает разглядеть хоть что-то хорошее?
– Тогда пошли и увидим все собственными глазами, — опять его пальцы на моей руке, только на этот раз уж слишком интимно — переплетаются с моими, и горят огнем, заставляя вздрогнуть от того внезапного тепла, что мгновенно разливается по венам, стремительно мчась к щекам. Я краснею? Боже, сначала терзаю его глупыми поручениями, потом извиняюсь и рыдаю прямо у него на глазах, а теперь и вовсе заливаюсь краской, как школьница! И волочить ему меня приходится едва ли не силой, ведь бесстрашная Юля Щербакова бесследно пропала, осталась где-то там, в пределах Третьего транспортного кольца. Мужчина толкает дверь, и смело шагает вперед, навстречу испорченному поколению и звукам тяжелого рока.
Я прибью своего братца за то, что вижу, едва Максим утягивает меня внутрь: диван, рисунок которого скрыт под толщей пыли и пятен, огромный кусок фанеры, уложенный на стопку кирпичей и теперь являющий собой стол, с десяток наполовину опустошенных бутылок и несколько упаковок от картофельных чипсов. Тут и там – окурки, а в воздухе хоть топор вешай. Вот оно как! Нам одного непутевого мужчины в семье уже мало?
Я забываю о собственном страхе, о тех глупостях, что донимали меня последние пару минут – они и впрямь отморозки, только вполне безобидные. Тот что испуганно хлопает глазами, пряча за спину жестяную банку пива, наверное, только начальную школу окончил!
– Какого черта, Рыжий! – оттесняю в сторону Бирюкова и надвигаюсь на своего родственничка, что скользит по мне бессмысленным взглядом. Полулежа устроился на грязной сидушке видавшей виды софы и еле поднимает руку, чтобы привести в порядок растрепанные волосы.
– Ты что творишь?!
– Не бей, – в ответ на мою затрещину, Ярик лишь слабо скулит, словно и не понимает вовсе, с чего я так завелась. А поводов ведь пруд пруди: четыре мальчишки, один из которых уснул прямо с сигаретой в зубах, спрятавшись подальше от мира, дегустируют здесь спиртное! Уж лучше бы секта, хотя бы печень не пострадала…
– Нехило молодежь отдыхает, – оборачиваюсь на голос Максима, не сразу осознав, что он имеет в виду, и лишь заметив, с каким интересом он крутит в руках пузатую бутылку с чем-то похожим на чай, начинаю соображать быстрее. Виски, початый коньяк, пенное нефильтрованное и пакет-майка на полу, из которого выглядывает палка колбасы салями…
Знаете, в былые времена, я бы, наверное, сложила два плюс два куда быстрее. А сейчас убеждаюсь в своей догадке лишь спустя полминуты, когда трясущимися пальцами нахожу в рюкзаке пустой кошелек.
– Вот ведь гад ты, Жирный! – даже пинаю его, и жалобный вскрик, что отчетливо различим даже на фоне орущей музыки, услада для моих ушей. – Еще и деньги у меня тянешь?!
Как раньше, только аппетиты у него заметно подросли.
– А тебе жалко? У тебя их вон сколько…
– Сколько есть – все мои! Вставай, – хватаю за ворот толстовки худшее Лидино творенье, и очень жалею, что мама лишена возможности полюбоваться, до чего докатился ее любимец. Ведь теперь она должна любить его в разы больше: при всех своих веснушках и ярких кучерях он почти Жорина копия.
– Вставай, мелкий засранец! – едва ухо ему не отрываю, и наверняка выгляжу комично, ведь мальчуган, что больше не стесняется лакать при нас пиво, принимается хихикать, за что и получает от меня в лоб пачкой сухариков. Нечего веселиться, когда я готова переступить грань – так и вижу, как мои руки смыкаются на бледной шеи в мелкую золотистую крапинку, и даже слышу хруст его косточек, ломающихся под моим безжалостным нажимом.
– Оторвешь Юль, – отмерев, перевожу взгляд на собственное плечо, которого касается Бирюков, и, опомнившись, оставляю брата в покое – ухо красное, только Рыжего это совсем не заботит. Сопит, и вряд ли сумеет подняться на ноги. – Что делать будем?
А кто его знает? Я бы не отказалась от спа – лежала бы на удобной кушетке, в то время как опытный массажист втирал в мое тело аромамасла. И никаких тебе алкоголиков, битых жен и сожителей-уголовников! Хочу в прежнюю жизнь, и чтобы никто из моей семьи обо мне не вспоминал!
Завтра Рыжему придется потрудиться и вымаливать прощение у меня в ногах, ведь мысль о том, чтобы отдать его в приют больше не кажется мне дикой, а сейчас… пусть наслаждается колой, что я безжалостно лью ему на голову, с удовлетворением отмечая, что свои глаза, пусть и нехотя, но он все-таки открывает.
***
Бред это все, что люди устают от рутинной работы, многочасового шопинга, занятий спортом и ежедневных бытовых забот. Куда больше изматывают переживания: они вытягивают из тебя все соки, лишают улыбки и постепенно подталкивают к краю – туда, где плещется безнадега и липкая темень.
Я не могу заставить себя подняться. Продолжаю сидеть, не потрудившись отстегнуть ремень безопасности даже тогда, когда пошатывающуюся фигуру Ярика скрывает от меня подъездная дверь. Я обездвижена, парализована чувством стыда, что пригвоздил меня к кожаной обивке, и под взглядом Бирюкова, он лишь крепнет, воруя у меня последние силы.
– Только не вздумай благодарить, — словно почувствовав мой настрой, Максим решительно пресекает мою попытку заговорить. Выключает музыку, которую я намеренно слушала на полную громкость, прекрасно зная, что сидящему позади парню все эти децибелы как иголки под кожу.
– Напился и черт с ним. Не надо краснеть, реветь и жаловаться мне на жизнь. Я не герой и не психоаналитик.
– Я и не думала, – грубо, зато шальную мысль сказать ему хоть что-то приятное, я благоразумно отодвигаю подальше. – Обойдемся премией?
– Пожалуй. Тем более что из-за твоего братца я испортил любимые джинсы.
Не он один: мой костюм уже не спасти, замшевые кроссовки перемазаны глиной, а на скуле красуется приличная ссадина, оставшаяся после встречи с шершавой проржавевшей трубой.
– Помочь тебе привести его в чувства? Можно сунуть парня под холодный душ или…
– Не стоит. Если уж он под этим ливнем не протрезвел, не думаю, что из твоей затеи выйдет толк, – да и, будем честными, к разговору с ним я пока не готова. Боюсь, что исчерпав все аргументы, просто прибью парнишку за его глупость и неуемную жажду тянуть из моего кошелька деньги.