Чтение онлайн

Думал Кирюха:

«Сейчас скажу таким спокойным холодным голосом: “Ты собираешься уходить. Тебе нужны штаны? Вот они…” И сниму. Красиво!»

Думал Миша:

«Снимай штаны, – скажу я ему. – Нет, это не будет выглядеть…»

«Сейчас сниму штаны», – думал Кирюха.

И вдруг Мишка подошел к шкафу и вынул свои старые лыжные брюки…

Последний момент!

«Предложить ему брюки?»

«Спросить у него брюки?»

Кирюха не снял брюк. Мишка не спросил брюк.

Он надел лыжные и гордо хлопнул дверью.

За ним тихой и скорбной тенью вышел Виталька, унося под мышкой немецкую книгу.

– Тьфу, подонки! – выругался Кирюха. – Пусто-то как…

Наконец-то я остался один. С ума можно сойти от такого сборища. Ни на чем не дадут сосредоточиться… Значит, так. Все ясно. Вчера я побил Витальку. Почему? Как? Неясно. И не расскажут, черти!..

Ему было стыдно. Виталька считался слабеньким. За собой Кирилл такого не знал. И вообще он терпеть не мог драки. А тут вот такое… С чего бы? Что это на него нашло? Неясно. И что за глупость этот бойкот! Только эти полудурки и могут такое придумать. До чего же неприятно, когда все против тебя… А ну их!.. Без них еще лучше. Может, извиниться перед Виталькой? Да, он бы, пожалуй, и извинился… Точно. Что такого? Ничего такого. Если бы не бойкот… Тут уж никак нельзя. Извиниться – и они будут считать себя правыми. Надо не показывать виду. Словно это тебя нисколько не трогает. Словно и нет этого Мишки!.. Если бы не бойкот, точно, извинился бы… А может, и извиняться не надо? Ведь я же ничего не знаю. Может, Виталька во всем виноват? Может, он начал? Но это не вязалось. Такого не могло быть, чтоб Виталька… Значит, он, Кирилл. И это тоже непонятно. И узнать негде.

По комнате кружила муха. Кирилл с удовольствием отвлекся и стал следить за ней. Она села на спинку кровати и стала умываться. Умывшись, вылетела в окно.

Что же делать?.. До чего же скучно.

«И это выход, – подумал Кирилл, – давно я не был в кино…»

В кино шла картина с неопределенным названием. «Заграничный фильм» было написано под заглавием. «Значит, китайская…» – подумал Кирюха.

В кино не хотелось.

Касса еще не открывалась. У окошка толклась группа круглоголовых ребятишек. За ними какой-то лысый старик. За ним две девушки. Девушки молчали. Машинально Кирюха втянул живот. Одна из них обернулась. Посмотрела в глаза. Внимательно.

«Где-то я видел… – пронеслось в Кирюхе. – Удивительно невзрачная особа».

Что-то сказала и повернулась к подруге вторая…

Люся!

Кирюха с досадой заметил, что покраснел. Небрежно поздоровался. Но вышло как-то вяло. И так как Кирюха усиленно искал фразу, легкую и веселую, то он молчал. Люся тоже молчала. Потом фразы начали приходить одна за другой, но все они подходили к внезапной встрече, их надо было сказать сразу, как поздоровались. И Кирюха молчал. Его грызло. Он все-таки сказал:

– Что – в кино?

– Да, в кино.

Помолчали.

– А вы в кино? – улыбнулась Люся.

– Да. – Кирюхе захотелось постучать ее за это головой о колонну, у которой они стояли. – Блеск… – сказал он.

– Что?

– Разговор.

– Что – разговор?

– Разговор, говорю, блеск, – злым голосом процедил Кирюха.

Люся пожала плечами.

– Ничего особенного.

Подруга смотрела умными глазами. Словно она что-то понимала… Кирюхе показалось, что она усмехается, и он посмотрел на нее злыми.

Достояли молча.

Поторговались, погалдели дети…

Кирюха с облегчением схватил билет и выскочил на улицу.

До начала сеанса было полчаса. Прошелся. Его крутило от собственной беспомощности. Зашел на почту – писем не было. Захотелось вовсе не идти в кино.

«А что я, собственно, занемог? – вдруг удивился он. – Ничего не произошло. Все еще впереди. Надо ковать железо, пока горячо, – сразу подвернулась чужая и удобная фраза. – Сяду с ними рядом. Поговорим. Потом провожу ее домой…

Все будет в порядке…»

Кирюха хотел подойти к Люсе еще в фойе, но прозвенел звонок.

Дети стояли у дверей наготове. Одинокие взрослые стеклись туда же из разных углов. Жиденькая струйка потекла в зал.

Кирюха хотел подойти к Люсе в проходе, чтобы было естественно сесть рядом.

Люся с подругой независимо прошла мимо.

Кирюха отстал.

Девушка села, и Люся слишком непринужденно разговаривала.

«Вот сейчас пройду – подсяду», – думал Кирюха.

Все расселись, как им было удобней, и с готовностью смотрели на экран.

Кирюха сковался.

«Как это я вдруг подсяду?» – с тоской думал он, стоя в проходе, и словно выбирая место, и словно не зная, куда сесть. – Ни с того ни с сего… И все будут смотреть».

Звонкий Люсин смех по внезапному поводу раздался в зале. Люся была очень непринужденна.

«Раз я уже так долго стоял в нерешительности, – ныло в Кирюхе, – то теперь-то уж вовсе нельзя. Сразу будет видно, что не мог решиться…»

Погас свет.

Кирюха плюхнулся на ближайшее место.

«Вот кретин, вот размазня, вот тряпка…» – ругал он себя.

Картина шла без журнала.

«Надо же – упустить такой случай!..»

Картина оказалась мексиканской.

«Пересесть или не пересесть? Конечно, пересесть. Ну, как же я теперь так – бух! – и сяду… Раньше надо было думать. Может, пересесть…»

На экране уже стреляли.

Сквозь распахнувшуюся дверь салуна в зрительный зал ввалился стройный, в тонких черных усиках молодой человек. На породистых полусогнутых ногах, шедших чуть не из-под мышек, прошел к стойке и постучал по экрану стеком. Облокотился. Стакан вырос во весь зал, хороший стакан, тонкостенный, с толстым дном. Пальцы нервно бегают по стакану. Нагловато-возбужденный взгляд смотрит на кинозрителя и одновременно – на длинноволосую блондинку, танцующую темпераментный танец.

Кино – прибой. Сбежала первая волна, набежала вторая…

Роскошный дом. Пальмы. Бананы. Фикусы-кактусы. Вышколенная прислуга. В бараке умирает избитый гаучо. Горящие глаза. И еще горящие глаза – его брат. Он клянется. Благородный камердинер бледнеет. Хозяин в гневе. Исчезла дочь.

Волна.

Блондинка танцует в салуне. Тонкий смотрит. Поднимает стакан. Выстрел. Стакан рассыпается. Тонкий, не меняя выражения лица, разряжает пистолет в зал.

Блондинка танцует. Длинные ноги. Горящие глаза в углу. Выпрыгивают в окно. Прямо в седло лошади, стоявшей внизу.

Прислуга мечется. Гаучо умер. Народ ропщет.

Волна, волна. Волны.

Загнав три лошади и разрядив многократно свой многозарядный пистолет, поцеловав в заключение очаровательную блондинку, Кирюха вышел из зала небрежной походкой, на своих длинных, чуть полусогнутых ногах. Многозначительно закурил сигарету (яркая вспышка спички выхватила из темноты его резкие мужественные черты лица). Взгляд был устремлен мимо выходивших зрителей, пристальный такой, отвлеченный, немного усталый взгляд (все видело это надолго запоминающееся лицо). Ботинки впечатывались в тротуар с неумолимостью крупного плана.