Чтение онлайн

– И с чего это ты меня выбрала? – последовал удовлетворенный и глупый, опять чужой вопрос.

А Валя сказала просто:

– Ты мне всегда нравился, еще когда я впервые увидела тебя на танцах.

– Правда? Как я мог тогда понравиться? – Кириллу очень хотелось, чтобы ему сказали приятное. – Я же вел себя поразительно глупо…

А Валя сказала просто:

– Почему – глупо? Мне только было обидно, что ты меня ни разу не пригласил.

Бродил папиросный огонек. Темнота. И Кирилл вспомнил шахту и перекуры.

«Как это все странно… – думал он. – Совсем по-другому. И хорошо…»

– Кирюша… – как-то подавившись, сказала Валя. – Кирюша… Тебе ведь нравится Люся?

– Нет.

– Неправда. И сегодня ты все на нее смотрел. Я видела – как…

– Она – дура, – сказал Кирилл.

Кирилл ждал служебный автобус. Дождь перестал. Ровное серое небо, серый утренний свет. Голова немного кружилась и легко, без боли, звенела. Во всем теле были какие-то взвешенность и нетвердость. Он чувствовал себя осунувшимся.

У остановки скапливался народ.

Подошел Коля с завтраком под мышкой.

– Какой-то у тебя вид… Опять вчера хватил?

И Кирюша почему-то сказал:

– Еще как! Сейчас еще шатает. Не спал совсем. Как работать буду – не представляю…

И усугубленно качнулся в сторону для большего правдоподобия.

А голова, словно ей разрешили, закружилась сильнее.

И Кирилл почувствовал себя действительно пьяным и усталым.

В субботу ребята уезжали домой.

Так бывало в детстве, после катка. Туда едешь порознь, тихо и скромно. А обратно – вместе, обалдевшие от воздуха и движения: говоришь громко, почти кричишь, и всё глупости, вытягиваешь ноги поперек прохода, не платишь кондуктору, и это целое развлечение…

Была суббота. Практика кончилась, вечером поезд. Ребята встали возбужденные. Бегали, суетились, доделывали какие-то последние дела. Серьезно, по-мужски договаривались выпить. Денег хватало: полный расчет. Кирилл тоже встал с ними и тоже возбужденный. Сначала мелькнуло, что уезжают-то они – не он. Он тут же прогнал эту мысль, чтоб не углубляться. Он тоже бегал и суетился. Тоже делал какие-то, вроде бы последние, дела, то есть дела, которые давно собирался сделать и никак не мог собраться. Тут все ощущалось последним днем, и Кирилл то же чувствовал, так и бегал. Но дела все были пустяковые: написать письмо, отдать деньги, купить чернила, – и они кончились. Кириллу стало пусто. А ребята, не понимая его состояния, поглощенные собой, забегали к нему в комнату, просили: вот я не успел, а ты остаешься, сходи к такому-то, передай, забери, вышли… Это тоже были пустяковые дела, и, хотя эти поручения где-то в глубине и задевали Кирилла, он старался не думать об этом, не углубляться. Конечно, конечно, соглашался он и тут же многое забывал. Это все были пустяки – и то, что с утра бегал он, и то, что бегали они. А вот он с самого утра ощущал необходимость понять что-то очень важное. Оно мелькнуло утром, как только он проснулся, и исчезло. Он постарался ухватить – выскользнуло. И потом все старался вспомнить что. И никак. Да, он твердо решил остаться тут… Да, Валя. И вообще. Но вот еще что-то… Что? Где-то на кончике языка. Вот-вот. И никак. Так он вроде бы думал и был очень сосредоточен, а на самом деле не думал, а старался вспомнить, что же такое очень важное надо было ему сформулировать, и он почти уже сформулировал, а теперь не может вспомнить что.

Тут уже подошел вечер, и дела были сделаны или были уже не сделаны, и все подступили вплотную к выпивке. Эта выпивка переживалась давно, и все от нее, казалось, ждали слишком уж многого. Кирилл тоже ее очень ждал, потому что где-то внутри ему хотелось избавиться от необходимости вспомнить что-то очень важное для себя. И еще кое о чем не хотелось думать. И выпивка была выходом, Кирилл вскочил, оживился и стал носиться со всеми.

Они бегали в магазин и из магазина. Пели, ели, пили. Ходили стенками по улицам, задирали девиц и прохожих. И старались казаться гораздо больше пьяными, чем на самом деле. И уже думали о себе в третьем лице, как о пропойцах, которые смотрят на жизнь трезво и ничего уже от нее не ждут, не обольщаются. Они думали, что вот они пьют уже неделю, что пускай пропьют все, такие уж они люди. Да и возможность тратить деньги, представившаяся многим чуть ли не в первый раз, тоже пьянила: сам заработал, сам и пью. И прохожие смотрели на них с удивлением, не узнавали их, таких тихих и скромных. И те, кто поумнее, ухмылялись, а те, кто поглупее, сокрушенно качали головами и говорили друг другу про не ту молодежь.

На Кирилла не подействовало, и он чувствовал свою инородность, ему казалось, что он отрезанный ломоть, и он никак не мог включиться в общее возбуждение, и все смотрел со стороны, а это, хоть и рисовало ему его самого в выгодном свете противопоставления, все-таки было неестественно и противно. Он ходил с ними и делал лицо, что он хотя и с ними, но не с ними, что вот какой он грустный, переживший и интересный, а они сопляки и дети.

Потом они снова выпили, потому что первый хмель уже выходил и становилось трудно выдерживать напряжение рисовки. На этот раз они уже захмелели самым естественным образом. И Кирилл наконец чувствовал себя не отрезанным ломтем, а со всеми. Тут к нему подходил специалист, вытягивая свои пухлые губы трубочкой, и все стремился поцеловать Кирюху. Кирилл отстранялся, а специалист говорил, почему-то по-прежнему вытягивая губы в трубочку, и поэтому его слова звучали со смешным напором на «у-у-у», которого в большинстве слов и не должно было быть.

– Ты, Кирюха, меня извини, если я того… Ты пойми, что очень тебя люблю и уважаю… Так что это все ничего… Ты пойми одно… Что я тебя люблю… А что Люську я у тебя отбил, так это ерунда. Ну, что нам бабы?.. Да таких мартышек – пруд пруди…

Кирилл хоть и был пьян, но ему было неприятно вспоминать, хотя он давно и решил, что ему наплевать и все равно. К тому же ему был противен специалист. И вообще хотелось дать специалисту в зубы. И это было тем более странно, что он никогда не дрался, не любил и не хотел. Но сейчас ему мучительно хотелось дать специалисту в зубы. И он физически ощущал картину удара, и как дергается у специалиста челюсть, и как тот падает обмяклым мешком. Эта картина необычайно его возбуждала и нравилась. Однако он так и не ударил, а, наоборот, выпил со специалистом на брудершафт. И тут же возненавидел себя за это и тут же постарался прогнать эту ненависть, и небезуспешно.

И вот все идут на вокзал. Чемоданы, рюкзаки и совсем уже бессвязные песни. И Кирилл вдруг понял, что он здесь ни при чем. У него не было чемодана, потому что он его не собрал, потому что ему незачем было его собирать. Он шел со всеми и опять один. И опять видел со стороны, но уже не столько ребят, сколько себя среди них. И ему становилось очень жалко себя. Тут он увидел Витальку и вспомнил, что так и не разговаривал с ним с того самого случая, когда ему устроили бойкот. И подумал, что странно, что он давно уже разговаривает с теми, кто делал ему бойкот, а вот с Виталькой, перед которым действительно был виноват, – нет. А с Виталькой все мало считаются, и он всегда на отшибе, и сейчас плетется где-то отдельно, и нагружен больше всех, и ему тяжело. Кириллу захотелось сказать Витальке что-нибудь очень хорошее и нужное, и ему даже казалось теперь, что только тот и сможет его понять.

– Давай помогу, – сказал Кирилл.

Виталик отдал Кириллу тюк и улыбнулся.

Кирилл улыбнулся тоже. У него все вертелось на языке то самое хорошее, что он хотел сказать, но ему никак не удавалось пересилить себя, какую-то странную неловкость перед хорошими словами.

Так они и шли молча.

Тащить тюк и казаться как все, было уже спокойней. Кирилл уже не чувствовал, что он так отличен от остальных.

Но вот и вокзал. И перрон. Уезжали из дому – уезжают домой. Кирилл отдал тюк Виталику. Кто-то с ужимками вытащил еще одну, припрятанную, бутылку, и раздался торжествующий вопль, хотя всем уже было и много, и не хотелось. Кирилл неприятно протрезвел. Теперь, на перроне, ему стало как-то особенно горько, особенно остро чувствовалось, что один, что где-то между небом и землей и вообще не понять кто.

И тогда что-то неприятное, враждебное шевельнулось в нем против всех ребят. Он не любил их. У них все ясно, все одно, им не надо думать каждый день, а кто же они такие и где их место и как. Главное – как… Кирилл тут же поймал себя: завидно. И тогда разозлился еще больше.

«И не завидно. Ничего не завидно. Ничего они не понимают в жизни. Мне – тяжелее и легче. А они – когда еще поймут!..»

Так он успокаивал себя. И на душе было погано.

– Кирюха! Езжай с нами! Мы всей группой деканат попросим…

И Кирилл думал, что говорят они просто так и сами не знают, что говорят, что все это глупо и бесчувственно то, что они говорят, а говорят они так потому, что вот уезжают, а он остается. Говорят потому, что им нечего сказать. Уже нечего. Он уже не с ними. И им нечего ему сказать.

«Какая гадость… Зачем говорить, раз незачем?» – злился Кирилл, и враждебность разрасталась в нем.

Он взял из рук Мишки стакан и выпил.

Проводник сказал:

– Отходим.

И все, толкаясь, кинулись к дверям.