Чтение онлайн

– Иди спать, – устало говорит старуха. – Это было четверть века назад, а не сегодня. – Задувает свечу.

– А я есть хочу, – говорит дед в темноте.

– Лезь на печь. Я тебе поставила, где всегда.

Ворча равнодушные проклятья, удаляется дед.

Тяжко стонет под старухой кровать, с трудом и вздохами распределяет она свое уставшее тело.

– Что ты там ворочаешься, как слон! Спать не даешь…

Старуха громко вздохнула, но смолчала.

– Не дыши так громко. Нарочно ведь пыхтишь… пыхтишь, как паровоз, – не унимается дед.

– Да ты с ума сошел! – вскипает старуха. – Что за характер!

– Это у меня – характер?! – оживился, даже обрадовался дед. – Да как у тебя язык только поворачивается! Это у тебя характер – уж я-то знаю! Да тебя на сто верст в округе ведьмой зовут! Все знают, что ты меня съела, всю мою жизнь подмяла…

– Да я тебя от смерти верной выходила, негодяй старый! – взорвалась старуха. – Да ты и сейчас без меня помрешь тут же – ты же ложку сам ко рту не поднесешь!..

– Во-во! – все более довольно говорит дед. – Ты всех спасла. А тебя кто просил? Ладно звери, те бессловесные… А люди! А за меня можешь быть спокойна – я без тебя поживу еще. Чем-чем, а здоровьем меня родители не обделили. Это я только на вид слабый, а сердце у меня как часы. Ты раньше помрешь.

– С вами помрешь… а вы вот уже скоро погибнете, от безделья! Мужик называется – в жизни гвоздя не забил!

– Я инвалид!

– Пьяница ты, а не инвалид! От водки и сдохнешь.

– Э-э, нет. Ты раньше. Я тебя на пятнадцать лет моложе, а ты меня пережить задумала?.. А я, может, еще без храпа твоего посплю.

– Не на пятнадцать, а на десять, – обиделась старуха.

– На одиннадцать с половиной, можно сказать, на двенадцать, – сказал успокоенный дед.

– Негодяй, какой же вы негодяй! – застонала старуха. – Ты раньше меня умрешь, потому что я тебя убью.

– Как это, как это? – оживился дед. – Да ты только спасать от смерти умеешь, убивать ты не умеешь. А вот я так давно уже продумал. Как ты уснешь да захрапишь, я еще обожду, чтобы от храпа твоего озлиться посильнее, – и тюкну. И ты больше храпеть не будешь.

– Я вас вперед отравлю, – сказала старуха.

– А я твою кровать сеном обложу и подожгу.

– Да я тебя на кусочки мелкие изрублю, в чугун сложу и закопаю.

– Да что ты, право, Екатерина Андреевна, – совсем удовлетворенный сказал дед. – Спи уж. Тебе же раньше всех вставать.

Грозно вскипела старухина кровать.

– Молчу, молчу! – поспешно сказал дед.

Утро делает обстановку менее таинственной и отчасти помогает нам разобраться, что к чему… Мы видим дом, сеновал, из тающих лужиц тумана высятся стожки, сооруженьица на метеоплощадке, и вдруг – ветвистые рога оленя…

Дом еще спит, а Екатерина Андреевна уже на ногах. Она задает корм своим питомцам: отгороженные весьма условно жердями, олень и две косули; за железной сеткой бегают два невыразительных волка; прекрасная Зинаида возлежит на крыше своей будки, свесив пластично лапу; вокруг Екатерины Андреевны, мешая ей, то садясь на голову, то на плечо, то вспархивая, под ногами, суетится ручная ворона.

– Клара, отстань! – говорит ей старуха. – Зинаида, потаскуха! Ты что овсянку не жрешь!.. Нет у меня мяса, не привезли еще! Тебе овсянку надо есть с морковью – у тебя авитаминоз!.. – Рысь прядет кисточкой и с интересом смотрит на старуху, а не на миску. – Дармоеды проклятые! – ворчит старуха, распихивая волков. – Ни псы, ни черт-те что, хуже собак, право… Ну, что с вами со всеми делать – скормить друг другу? Пшла… – она отпихивает ласкающуюся косулю. – Уйди, уйди, лошак рогатый! Клара, за мной! – Старуха кряхтя лезет на лесенку дождемера, пишет в книжицу.

Клара с ее плеча заглядывает, что она пишет…

Разгорается утро, и все роскошнее становится мир, окруживший владения Екатерины Андреевны. Птицы развели свой утренний гвалт, словно встрепенулись и проснулись кедры, над ними зарозовели первыми причудливые скалы-столбы; за птицами пробудились краски: все ярче зеленел лес и синело небо, белела река. Туман над рекой уже кое-где редел, обнажая быструю воду. Из тумана, наполовину в пару, словно оправдывая свое нелепое название, полз с того берега вдоль троса паром, или, как его здесь называют, плашкоут.

На плашкоуте, кроме паромщика, двое: мужчина в бороде, кепочке, затемненных очках, с фотоаппаратурой – нездешнего вида, и девушка лет двадцати. Корреспондент все кусает бороду – такая манера. Девушка волнуется, перебегает к противоположному борту, словно хочет вернуться. Но тот берег уже далеко. Этот – ближе. Она сжимает поручень.

– Да не беспокойся ты! – говорит паромщик, крепкий старик. Непонятно, кому он это говорит, потому что за пазухой у него испуганно тычется серый щенок. – Она женщина святая, всякую тварь жалеет.

– А меня жалеть не надо! – вспыхивает девушка.

– А ты не кипятись, я не про тебя говорю. Что, кутенок? Плохо без мамки?..

В доме вокруг чугуна с кашей – Екатерина Андреевна, Иван Модестович, девицы-кузины. При внешнем несходстве, девицы похожи, как близнецы, словно они одно существо: одинаково ленивы и развинченны, лохматы, вот-вот что-нибудь уронят или опрокинут – движения их, как отражения в воде, зыбко повторяют намерения, незавершенны.

– Вы знаете, Иван Модестович… – неожиданно мягко, почти заискивающе, говорит Екатерина Андреевна. – Я чувствую, что Сережа едет к нам. Я видела под утро сон…

– Сон… – пренебрежительно фыркает Иван Модестович. – Мясо?..

– Что вы, Иван Модестович, упаси господь!.. Мясо – это к болезни…

– А что, мяса нет? – спрашивает Иван Модестович.

– Что с вами, Иван Модестович, вы же мяса не едите!.. – изумляется Екатерина Андреевна.

– Вы знаете, что мне недавно рассказал наш директор?

– Представляю. Опять вы за столом про это ландскнехтское чудовище будет рассказывать? – содрогнулась Екатерина Андреевна.

– Во-первых, не ландскнехтское, а лохнесское. Это уже должен бы знать каждый образованный человек, – назидательно говорит Иван Модестович. – А во-вторых, вы ведь не станете спорить, что наш директор крупный специалист по жизни животных, он сказал, что вовсе собаки не предпочитают кости и жилы, просто им дают кости и жилы, а они бы предпочли то же, что и человек, – вырезку. Вам просто удобнее так считать, что они вырезку не так уж любят, как кость…

– Кому это – вам?

– Людям…

– А вы что, не человек?.. – язвит Екатерина Андреевна.

– Вот именно! – радостно зацепил Иван Модестович. – У нас как раз звери – люди, им – все, а людям и косточки не дадите…

Оскорбленная Екатерина Андреевна углубляется в свою кашу. Иван Модестович приосанивается, похорошев. Девицы время от времени хихикают, но следует отметить, что не над стариками, чувства юмора у них нет, они хихикают сами по себе, параллельно, о чем-то бессмысленном и своем.