Чтение онлайн

Первым делом черноволосый рыцарь выставил часовых и послал Закича с Навоем вглубь березняка в дозор.

— Ну что, солдат, послали нас в самую тьму тусветную, — сказал Закич, когда они с Навоем отошли от лагеря настолько, что ни костра не стало видно, ни крестьян слышно.

— Тьма тьмою, да токмо не тусветная, — ответил Навой, пытаясь разглядеть хоть что-то дальше вытянутой руки.

— Благодать-то какая! — вздохнул Закич, глядя вверх, где в сети голых веток, теснилось тёмно-синее небо, испещрённое голубоватыми звёздами.

— Без факела тут не походишь! — пожаловался Навой. — Давай хоть сверху глянем.

Они выбрали старую берёзу и полезли на самую верхушку. Оттуда им отрылся вид почти на весь бор. Разведчикам с трудом удалось определить, где находится их собственный лагерь: над макушками деревьев поднимался едва заметный столбик тёплого воздуха. Казалось, будто бы скинувшие листья берёзы не выпускали серый дым наружу, как сито не пропускает сквозь себя рожь. И свет пламени, и дым и запах костра оставались там, под чёрными ветками. А здесь, под тёмно-синим небом, Закичу показалось, что нет ни разбойников, ни тревоги за похищенных детей, ни рыцарей с их честью, ни крестьян с их глупостью.

— Погляди-ка, — окликнул коневода Навой и указал на запад. Закич перелез на другую ветку и посмотрел на горизонт. Там, над самой землёй виднелась луна, но не круглая, а угловатая, с неровными краями и чуть меньше обычной.

— Гранёная Луна, — сказал Навой. — Первый раз она появляется в ночь на двадцать первый день листобоя. Но с гор и высоких деревьев её можно увидеть и сегодня — в девятнадцатый.

— В наших краях раньше грудня, её не видать, — сказал Закич, стараясь спрятаться за ветки, чтобы тусклый свет далёкой луны не попал на него.

— Ты веришь в проклятье света Гранёной Луны? — спросил старый солдат, тоже переползая на ветку пониже.

— Мы-то можем спрятаться от этого света, а вот Троецарствие — нет.

— Вот с Гранёной Луны и прилетел Дербенский Скол. От этой госпожи достался нам такой подарочек, будь он неладен.

— Ты видел его вблизи? — спросил Закич.

— Нет. Только издали. Да вон он, — ответил Навой, указав на север. Но Закичу ничего не удалось разглядеть во тьме, а подниматься выше, где сияние Луны усиливалось с каждой минутой, он уже не хотел.

Обратной дорогой Закич думал о Гранёной Луне и словах крестьянина. Луна появлялась только зимой, огибала небосвод и исчезала на востоке. В безоблачную погоду она заливала мир своим холодным светом, тающим во мраке ночей. Простой люд боялся этого света, исходящего от странного небесного тела. Попасть в эти голубые тающие лучи считалось дурным предзнаменованием. Сколы, падающие время от времени с небес, тоже не приносили людям ничего хорошего. И чем крупнее падал Скол, тем больше несчастий он приносил. Кто-то рассказывал Закичу, что однажды крохотный Скол упал на курятник и убил двух наседок. Потом, где-то «небесный скакун», как их иногда называли, рухнул в озерцо. Любитель понырять был больше того, что лишил жизни бедных куриц. Тогда он сгубил всю рыбу, и деревня еле протянула следующую зиму. Огромный Дербенский Скол уже десять лет терзает несчастную провинцию. Но если все эти Сколы прилетали с Гранёной Луны, от неё, скорее всего, уже ничего бы и не осталось. Или она стала бы совсем маленькой. Только вот никто из стариков ни разу не сетовал на то, что раньше эта луна походила на толстяка, а теперь исхудала. Даже наоборот, жалуясь на жизнь, иной старец и буркнет, что, мол, теперь и свет Гранёной Луны стал таким ярким, что аж просачивается между брусьев в избы по ночам.

Когда Закич и Навой добрались до лагеря, остальные уже отдыхали. Из-под стоянки убрали опавшие листья. Их нагребли так много, что получилась целая стена аж по пояс, опоясывающая костёр, красную палатку Ломпатри и маленькие навесы крестьян, которые те соорудили из веток, кож и шкур. Ломпатри и Вандегриф сидели на стульях со спинками, которые Воська усердно таскал на своём горбу вместо походного рюкзака все эти дни. Вандегриф, несмотря на прохладу, оголился по пояс, но мизерикорд и резной рог не снял — они всё также висели у него на широком кожаном поясе. Ломпатри облачился в свой пурпурный кафтан, который Воська за эти три дня успел привести в сносный вид. Когда радивый слуга успел превратить изуродованный в драке парадный кафтан своего господина в красивый наряд — загадка. Только вот сам Ломпатри даже не заметил того превращения, благодаря которому его единственный кафтан снова сиял красотой фасона и отливом дорогой материи. Ведь для того у господ и есть слуги, чтобы всё и всегда было в полном порядке.

— Ну что, дозор? — окликнул Закича Ломпатри. Он явно пребывал в бодром расположении духа, сидя на стуле в своей любимой одежде и держа в руке полную кружку браги.

— Глушь, — ответил Закич. — И что это ты, рыцарь, так ожил?

Ломпатри только улыбнулся в ответ. Закич и Навой прошли к костру. Здесь кусочек леса превратился в тёплое, сухое местечко. Листья, которые сложили стеной, не давали холодном лесу, нарушить скромный уют стоянки. Даже вонь костра ощущалась не так едко, как обычно. И только Закич захотел спросить, куда подевался нуониэль, как сказочное существо ступило через стену из листьев и подошло к молодой берёзе, у корней которой привязали Акоша. В руках нуониэль держал новенькие шкуры соболей.

— Эй! Полено! — закричал крестьянин Кер и встал со своего нагретого бревна, постеленного лисьей шкурой. — Не тронь товар! Аль запачкаешь!

Но нуониэль только показал на Акоша, а затем накинул соболей пленнику на плечи.

— Ах! Измарал, всё измарал! — хватаясь за голову, закричал Кер, подскочил к берёзке и сорвал новые шкуры с плеч Акоша. — Да я за них по серебрянику взять могу.

— Отдай шкуры, отец! — громогласно произнёс Ломпатри. Всех крестьян, у которых уже были дети, он так и кликал отцами. Его голос звучал так, как много лет назад над полем битвы, когда он отдавал приказы сотникам. Кер пришёл в оцепенение от командного голоса Белого Единорога. Нуониэль взял шкуры из рук крестьянина и снова накинул на спину главаря разбойников.

— И не клич господина нуониэля поленом, — уже обычным тоном, добавил Ломпатри. — Он всё ещё господин и всё ещё наш гость, а ты всё ещё холоп.

При этих словах Вандегриф как-то странно помялся в своём походном троне и уставился в костёр. Закич и другие крестьяне это заметили, потому что в этот момент над лагерем повисла особенно пустая тишина.

— Господин нуониэль говорит, что пленник замерзает, — сказал Воська, — не переставший глядеть на нуониэля. Господин нуониэль говорит, что мы должны сохранить пленнику жизнь.

— Эки дела! — воскликнул молодой Молнезар. — Откуда это тебе, старик, известно, что этот «ни ель» говорит, когда он даже рта не открыл?

— Господин нуониэль руками всё показывает, — ответил Воська, искренне не понимая удивления парня. Сказать по правде, Воська так и не понял, почему никто из его спутников не мог растолковать знаки нуониэля. Иногда старому слуге даже становилось стыдно, что он понимает сказочное существо, а другие нет. Воська прекрасно знал, что глупее него на свете нет человека. И способность толковать слова нуониэля ему, с одной стороны, льстила, а с другой пугала его. Льстила, потому что он оказался не так уж и глуп, если может играть роль толмача. Пугала, оттого, что его могли уличить в колдовстве. Но более всего Воську мучил всё-таки стыд. Он с юных лет только и делал, что ходил за рыцарем Ломпатри и не привык делать ничего другого и быть более полезным, чем требовалось от заурядного слуги.

— Да тебе, Воська, впору у жрецов учиться, — засмеялся Вандегриф.

Старое лицо слуги налилось кровью и засияло застенчивой улыбкой, такой, что всем от неё стало весело. Даже Кер плюнул на шкуры и вернулся на своё место в хорошем расположении духа. Ломпатри глянул в свою деревянную кружку, и Воська ту же секунду кинулся наливать ему очередную порцию браги.

— Самое главное в пути, господин рыцарь, это стул со спинкой, — сказал Ломпатри Вандегрифу.

— Видать, слуга, который о них позаботился, важнее, — ответил рыцарь.