Нужная вещь
Шрифт:
И они покатывались со смеху при мысли о том, что за простофиля это Благовоспитанное Животное. И все же… от этого не становилось легче, когда приходила ваша очередь.
Полет Гордо должен был продлиться тридцать четыре часа, то есть Труди ожидала самая продолжительная осада из тех, что когда-либо устраивало Животное. К ней прибыли две группы жен. Луиза Шепард привезла в своем кабриолете жен «первых семерых». Позже прибыли несколько жен «следующих девяти»: Мэрилин, жена Джима Ловелла; Пэт, жена Эда Уайта; Джен, жена Нила Армстронга; Барбара, жена Джона Янга. Они все пытались слушать радиопереговоры Гордо по высокочастотному приемнику, который Труди одолжил Уолли Ширра. Этот приемник находился в капсуле Уолли во время его полета. Но они почти ничего не слышали, кроме помех. Они устроились в заднем дворе, где их не могло видеть Животное, смотрели трансляцию полета и ели пирог. Соблюдая негласные традиции, подруги и соседки принесли много еды. Во время девятой орбиты, которая началась примерно в 19.30, Гордо должен был поспать несколько часов, и Труди решила, что она и две ее дочери, Джен и Кэм, тоже должны немного отдохнуть. Наутро Гордо все еще находился в космосе — он провел там уже двадцать четыре часа, — Животное по-прежнему караулило за дверью, а чувство опасности стало еще сильнее. Примерно в полдень, когда Гордо пошел на свои последние четыре орбиты, из телевизионных репортажей выяснилось, что в капсуле начались электрические проблемы. А во время предпоследней орбиты они усилились. Теперь казалось, что Гордо придется выравнивать капсулу перед вхождением в атмосферу вручную, без какой бы то ни было помощи автоматической контрольной системы. Труди позвонил Дик Слейтон. Он сказал, что ей и детям не стоит беспокоиться, потому что Гордо отрабатывал ручное вхождение в атмосферу множество раз на процедурном тренажере.
— Это то, что ему всегда хотелось сделать, — сказал он.
Что ж, у Гордо будет куча дел. А Труди оставалось лишь готовиться к следующему шагу. Если Гордон начинает вхождение в атмосферу, то очень скоро… она выйдет за дверь, столкнется с Животным, его камерами и микрофонами и пройдет через пресс-конференцию…
Тем временем у Гордо дела пошли не лучшим образом. Сразу после взлета он сказал Уолли Ширре, который был диспетчером:
— Чувствую себя отлично, старина… Все системы работают.
Ученых, которым наконец позволили провести во время полета несколько экспериментов, интересовали пределы приспособляемости к невесомости. Они надеялись увидеть, каково ему будет спать, хотя не были уверены, что им удастся это узнать за время тридцатичасового полета — из-за высокого возбуждения астронавта. Но они зря беспокоились. Старина Гордо заснул во время своей второй орбиты, даже несмотря на то, что его костюм перегревался и постоянно приходилось регулировать температуру. Одним из его заданий было собирать образцы мочи через определенные интервалы. Он покорно это делал. Так как в состоянии невесомости было невозможно переливать мочу из приемников, шарики жидкости начинали плавать по всей кабине; у Гордо имелся шприц, чтобы переливать мочу из приемника в контейнер. Но шприц подтекал, и вскоре вокруг Гордо стали плавать зловонные янтарные шарики. Он периодически пытался согнать их в один большой шар, а затем вновь приступал к заданиям, включавшим эксперименты со светом и фотографией, вроде тех, что были у Карпентера. Гордо был действительно прекрасен. Он вел себя гораздо спокойнее, чем Ширра, и никто не верил, что такое возможно. Время от времени он выглядывал в окно и читал людям на земле небольшие лекции в своем стиле.
— Внизу Гималаи, — говорил он.
Казалось, ему нравится само звучание этого слова. В оклахомском произношении Гордо оно выходило очень потешным.
На девятнадцатой орбите (оставалось пройти еще три) уровень g стал нарастать, словно капсула начала вхождение в атмосферу. Более того, капсула стала вращаться, как при спуске в атмосферу для увеличения устойчивости. Автоматическая контрольная система начала производить операции спуска, хотя капсула по-прежнему находилась на орбите и ничуть не уменьшила скорости. Электрическая система давала сбои. На следующей, двадцатой, орбите пропали все показания положения. Это означало, что Купер должен был выравнивать капсулу вручную. На предпоследней, двадцать первой, орбите автоматическая система полностью вышла из строя. Куперу теперь предстояло устанавливать угол атаки капсулы вручную, ориентируясь по горизонту; кроме того, надо было сохранять устойчивость капсулы по трем осям — крена, вращения и рыскания, — с помощью ручного регулятора, а также вручную включать тормозные двигатели. Тем временем из-за электрических неполадок что-то случилось с кислородным балансом. В капсуле, а также внутри костюма и шлема Купера, начала накапливаться двуокись углерода.
— Да, дела немного ухудшились, — сказал Гордо.
Это был тот самый старый добрый тягучий говорок. Гордо произнес эти слова, как пилот пассажирских авиалиний, который, только что чудом избежав двух неизбежных столкновений и оказавшись наконец в поле зрения радаров и диспетчерской башни, говорит по внутренней связи: «Леди и джентльмены, мы приближаемся к Питтсбургу и хотим воспользоваться возможностью поблагодарить всех летающих американцев. Надеемся вскоре увидеть вас снова». Это был Йегер второго поколения. Купер чувствовал себя неплохо. Он знал, что внизу все сходят с ума от беспокойства. Но разве не этого всегда хотелось ему и другим парням? Им хотелось полностью осуществить вхождение в атмосферу вручную, стать настоящими пилотами проклятой капсулы, а инженеры всегда содрогались при одной этой мысли. Что ж, теперь у них нет другого выбора, а у него есть еще рычаги управления. Кроме того, во время своей последней орбиты ему придется держать капсулу под нужным углом на глаз, на ночной стороне Земли, а затем, вскоре после того, как он выйдет на свет над Тихим океаном, включить тормозные двигатели. Ничего страшного. Просто добавить всему этому немного спортивного духа, вот и все. И Гордо выровнял капсулу, нажал кнопку включения тормозных двигателей и приземлился на воду даже ближе к авианосцу «Кирсейдж», чем Ширра.
Никто не мог отрицать это… Братья, старые или новые, не могли этого не видеть: когда подули злые ветры, старина Гордо показал всему миру нужную вещь в чистом виде.
Следующую неделю Гордо был самым знаменитым из всех астронавтов, за исключением разве что самого Джона Гленна. Старина Гордо, которого собратья всегда считали замыкающим шествие… Он ехал на заднем сиденье лимузина, а парад следовал за парадом. Гонолулу, Какао-Бич, Вашингтон, Нью-Йорк… И какие это были парады! Парад с забрасыванием серпантином в Нью-Йорке был одним из крупнейших: того же размаха, что и чествование Гленна, с транспарантами вдоль дороги, на которых было написано что-нибудь вроде «Гордо Купер — просто супер!» — буквами высотой в три-четыре фута. Более того, он выступал на объединенном заседании Конгресса, как Гленн. «Образцовый полет» вроде полета Ширры таким и оставался, но в нем не было ничего от фильма ужасов, что могло бы захватить воображение. А Гордо был, кроме того, первым американцем, который провел в космосе целый день и сравнял счет в игре с Советами. Звание героя поединка казалось гораздо почетнее, чем когда-либо.
15. ПУСТЫНЯ
Во время полета Гордона Купера на военно-воздушную базу Эдвардс вернулся Чак Йегер. Ему было всего тридцать девять — столько же, сколько Уолли Ширре и Алану Шепарду, и на два года меньше, чем Джону Гленну. На голове Йегера больше не было той шапки черных вьющихся волос, которую все видели в Эдвардсе на фотографиях, изображающих Чака выходящим из Х-1 в октябре 1947 года. И на лице Йегера появилось больше морщин. Факт типичный для военных пилотов этого возраста, и виной тому были не столько тяготы службы, сколько солнечные лучи, которым вы подвергались двенадцать месяцев в году на взлетно-посадочных полосах. У Йегера было все то же красивое мускулистое телосложение. Он летал на сверхзвуковых истребителях, как любой полковник военно-воздушных сил. За те десять лет, что прошли после его последнего рекордного полета здесь, в Эдвардсе, когда он достиг скорости 2,4 Мах на Х-1 А, Йегер действительно не слишком-то изменился. Но нельзя было сказать это о самом Эдвардсе.
Когда в 1954 году Йегер уволился, заведение Панчо еще существовало. Сегодня же база была переполнена военными и штатскими сотрудниками: из штаба, авиации, НАСА, даже из флота, — и каждый из них имел какое-то отношение к программе Х-15. А в четыре часа пополудни самым главным было на бешеной скорости промчаться от кондиционеров в офисах до кондиционеров в типовых домах в Ланкастере.
Все это Йегер уже знал, и к этому легко было привыкнуть. Он командовал эскадрильей F-100 на военно-воздушной базе Джордж, в пятидесяти милях на юго-восток от Эдвардса, все в той же полосе доисторических высохших озер. Йегер, Гленнис и их четверо детей жили в Викторвилле — в такой же новостройке, что и в Ланкастере, посреди бесплодной пустоши и небольшой гряды пригородных домов, выстроившихся вдоль междуштатного шоссе 15. Те же самые старые деревья Джошуа, напоминавшие скорее траву, и машины, мчавшиеся на бешеной скорости из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас. Но все это ничуть не раздражало Йегера. Как командир эскадрильи сверхзвуковых истребителей, он проводил тренировочные операции и маневры почти по всему миру, вплоть до Японии. Кроме того, никто не шел служить в авиацию ради прелестей домовой архитектуры. У него было стандартное жилье полковника, который, прослужив двадцать лет, получал лишь немногим более двухсот долларов в неделю, включая дополнительную плату за полеты и деньги на жилье… Без всяких там контрактов с журналами и других нетипичных привилегий…
Два года назад Йегера опять перевели в Эдвардс на пост директора по летным испытаниям. В 1962 году была создана новая Летная школа аэрокосмических исследований, а Йегер назначен ее директором. Летной школе отводилась важная роль в собственной космической программе военно-воздушных сил. Военно-воздушные силы собирались всерьез заняться космосом после взлета первого «Спутника» — только чтобы помешать решению Эйзенхауэра передать космическую программу в руки штатских. Теперь в авиации хотели создать военную программу независимо от НАСА, с использованием космических кораблей типа Х-20 и различных аппаратов с «поднимающимся фюзеляжем»: это были бескрылые корабли, форма корпуса которых помогала осуществлять аэродинамический контроль над ними при спуске в земную атмосферу, — и Лаборатории пилотируемых орбитальных полетов, которая должна была стать космической станцией. «Боинг» на своем заводе в Сиэттле построил первый Х-20. Необходимый для него ракетный двигатель «Титан 3С» был практически готов, а шестеро пилотов уже собирались приступить к тренировкам перед орбитальным полетом.
Конечно, Х-20 и Лаборатория пилотируемых орбитальных полетов еще не были в рабочем состоянии. Тем не менее казалось очень важным то, что на роль астронавтов выбирались военные пилоты. Престиж звания астронавта был чрезвычайно высок, и военно-воздушные силы решили стать главным поставщиком этой новой породы пилотов. Четверо из девяти астронавтов, отобранных в 1962 году, еще до основания Летной школы аэрокосмических исследований, были из военно-воздушных сил, и считалось, что этого мало.
По правде сказать, начальство слегка помешалось на подготовке астронавтов. Для лучших стажеров даже учредили в Вашингтоне «школу шарма». Лучшие молодые пилоты из Эдвардса и Райт-Паттерсона направлялись в Вашингтон и обучались тому, как производить впечатление на отборочные комиссии НАСА в Хьюстоне. И все это — на полном серьезе! Там они слушали болтовню генералов авиации, включая самого генерала Лемея. Они обучались вести беседу, и это была самая серьезная часть подготовки. Нашлось место и для этикета. Им говорили, что следует надевать перед собеседованиями с инженерами и астронавтами. Носки должны доходить до колена: когда вы садитесь и кладете ногу на ногу, не должно виднеться голой кожи между носками и обшлагами брюк. Им рассказывали, что нужно пить на общественных вечеринках в Хьюстоне: алкоголь, в соответствии с кодексом полета-и-выпивки, но в виде коктейля, будь то бурбон или скотч, и только одну порцию. Им рассказывали, как следует держать руки на бедрах (если придется). Большие пальцы должны смотреть назад, а остальные — вперед. Только женщины и дизайнеры держат пальцы наоборот.
И парни с готовностью проходили через все это. Без единого смешка! Страсть начальства к астронавтике была ничто по сравнению со страстью самих молодых пилотов. У Эдвардса всегда имелись точные координаты на карте вершины пирамиды нужной вещи. И теперь это был лишь еще один шаг на пути вверх. Эти ребята проходили через школу Чака Йегера, чтобы получить билет в Хьюстон.
Чары космической программы были так сильны, что больше против нее не выдвигалось никаких возражений. В дополнение к возможностям получить славу, почести и стать знаменитостью все новички видели кое-что еще. Это «кое-что» просто сияло в небе. О нем говорили за пивом в каждом офицерском клубе на каждой воздушной базе страны. Это была Жизнь астронавта. Молодые знали о ней все. Она существовала выше радуги, в Хьюстоне, штат Техас. Контракт с «Лайфом»… Двадцать пять тысяч долларов в год в дополнение к жалованию… настоящие дома в пригороде, построенные по заказу… Никаких унылых лачуг с крышами из асбеста или дерна, качающихся от песчаных бурь… бесплатные «корветы»… вкуснейшие бесплатные обеды по всей Америке… и аппетитнейшие девчушки! Стоило только протянуть руку! Именно так! Настоящая запретная мечта летучего жокея о привилегиях воплощалась в жизнь, и все эти новички ожидали ее, как люди, верящие в чудеса…