Чтение онлайн

— Он мне даже не рассказал.

— Кирилл тебя оберегает, — Ветка возражает, понимая без слов, встряхивает волосами. — Он никому ничего не сказал. Он там один, Рина.

Снова.

Идиот.

Я всматриваюсь в решительность, что сверкает в Кветкиных глазах, в ее готовность потащить меня силком, потому что Кирилл спас Димку, потому что там он один и потому что он — она уверенна — во мне нуждается, ему нужна поддержка. И плевать на слова Кенгуру, что вопреки всему сеют сомнения, воскрешают мои собственные.

Квитанция права.

— Я поеду, чтоб его прибить, — я убеждаю.

Себя.

А Ромка согласно хмыкает, прокручивает на пальце брелок от машины и соглашается с мечтательной кровожадностью и предвкушением:

— Поехали убивать Красавчика. Я ему семь пересдач соматической нервной до сих пор не простил. Эль, соври что-нибудь Кенгуру.

Ромыч ему насмешливо подмигивает, хлопает по плечу и к мигнувшей приветило Toyota Land Cruiser сбегает первым.

Выруливает лихо.

И по трассе, лавируя среди машин, что подобны черепахам, несется, кидает озабоченный взгляд на время, поджимает губы в тонкую линию.

Заседание, как сообщила Ветка, началось в десять.

Два часа назад.

— Каролина Игнатьевна… — Квета выговаривает брезгливо, кривится.

Рассказывает.

И грохочущий на всю машину рок Ромыч вырубает, слушает, сжимая с каждым словом сильнее руль, и хмурится, бросая на меня косые взгляды.

Я же отворачиваюсь к окну.

Слушаю не лайт-версию событий трехлетней давности, собираю пазлы до конца, ибо Квета, действительно, талантливый журналист.

Не хуже Лиса.

— У судьбы превратное представление о том, что является смешным, — Квитанция выговаривает слова раздельно, с непривычной задумчивостью, кладет локти на передние сиденья и кулаком подбородок подпирает. — Знаете как величают Черного Лиса в нашей прозаичной жизни? Герасим Тяпкин. Одноклассник… Кирилла. Моя разведка донесла, что в школе они не ладили. Ну точнее Кирилл на него вообще внимание не обращал, а вот Герка его не любил, завидовал оценкам, медалям по химии, что Тяпкину совсем не давалась. Он, кстати, из-за нее с золотой медали слетел, а Кирилл получил. Герка Тяпа… Он, как Ромашка, Рина.

Квета говорит серьезно.

Ассоциирует Черного Лиса напрочь с Ромашовым из «Двух капитанов» и, глядя на протянутую фотографию со светловолосым узколицым парнем, я все равно вижу вместо него…. Ромашку, рыжего, с оттопыренными ушами и совиными глазами.

— Саню с Ромашкой жизнь свела в санитарном поезде и в осиновой роще оставила, а Кирилла с Тяпой в Верх… Верхненеженске, — длинное название Ветка выговаривает с трудом, медленно, но упрямо. — Они даже приехали туда почти в одно время. Обличительные статьи про больницу и беспредел врачей у Тяпы стали фишкой, личным стилем. Ему Кирилл даже по роже один раз съездил, за что, правда, неизвестно, но за местного героя и бойца за правду народ в соцсетях обиделся.

— Мало врезал… — Ромка цедит сквозь зубы.

И, видя перед глазами статью, я мысленно соглашаюсь.

— А еще… — Ветка шумно вздыхает, смотрит на меня, произносит осторожно, — у Кирилла была невеста.

— Еще скажи, что Черный Лис ее тоже любил, — я фыркаю.

Гашу глухое раздражение.

Словосочетание «невеста Кирилла» злит, карябает, не нравится в категории абсолют, даже с глаголом прошедшего времени.

— Нет, — Квета медлит, говорит размеренно, раздражая, — у Кирилла свадьба должна была быть через неделю после… случившегося, но Надежда оказалась без веры и любви. Она… поверила Тяпе, что костер в соцсетях разжигал умело и поддерживал ежедневно, и убитой горем Каролине Игнатьевне. Невеста без места публично сказала, что Кирилл убийца и она ненавидит его. И кольцо ему в лицо кинула.

— Молодец, — Ромка восторгается совсем не восторженно.

Хвалит ёмко.

А Кветка вздыхает:

— Лис надеялся, что после такого резонанса его заметят и позовут, если не в столичные журналы, то хотя бы столицу малую, но…

— Не позвали? — я уточняю желчно.

И Ветка соглашается с не меньшей желчностью и злорадством:

— Нет, геройство местного правдолюбца не заметили. Трясли только больницу и Кирилла, тьма проверок, ответы на жалобы. У меня голова заболела, когда я увидела эти талмуды, — Квитанция жалуется, морщит нос и добавляет хмуро. — Кириллу больше всех досталось. Это… травля, по-другому не скажешь. Письма, надписи, машину сначала разрисовали, а потом сожгли. Еще его в областную приглашали, но отказали, как все случилось… И полгода — это много, я бы не выдержала. Он уехал сразу, как дело было закрыто.

— Почему снова открыли? — спрашивает, не глядя на меня, Ромыч.

Он вообще смотрит исключительно на дорогу, идет на очередной обгон, а я пристально разглядываю мелькающие за окном поля, лес и вереницы машин.

Длинные и пыльные бока большегрузов.

Почему он мне не сказал?

Не рассказал ничего, промолчал, подарил букет эустом и на руках по широкой длиной скамейке, когда возвращались домой, на спор прошелся.

Дурак.

— Каролина Игнатьевна написала жалобу, заявила об вновь открывшихся обстоятельствах, — Квета произносит неохотно, кривится, — я с ней общалась, а психиатр, видимо, нет, хотя следовало бы. Сумасшедшая дамочка. У нее непробиваемая уверенность, что виноват Кирилл. Ей проще доказать, что Земля квадратная, чем его невиновность. Она Кирилла весной увидела по новостям. Он что-то рассказывал, заведующий реанимационного отделения…

— Не вынесла душа поэта?

— Не вынесла. Тем более, что новые обстоятельства действительно открылись, — Квета задумчиво стучит пальцем по губе, размышляет. — Мамаша тогда орала истошно, что Кирилл перепутал препараты, что она лично слышала. Медсестры говорили, но… всех опрашивали на несколько раз и никто ничего подобного не сказал. Все уверяли, что помощь была оказана грамотно и своевременно. Вот только… с Кириллом тогда постоянно было две медсестры, и одна из них сейчас вдруг объявила, что Каролина Игнатьевна права и Кирилл напутал. Даже в суде готова подтвердить.

Обвинить.

И на пять лет за решетку упечь.

Я не смогу.

Или нет, смогу.

Человек может все. Он привыкает ко всему, смиряется с неизбежным, терпит, учится жить дальше через силу и себя как бы не было невыносимо.

Ждать.

Я не хочу.

До исступления, ярости, жгучей ненависти… я не хочу жить без него.

Без моего кофе по утрам, его вечных сигарет, споров, язвительных замечаний, рассказов обо всем, обезьяньих прыжков при встрече, совместного душа, сводящих с ума поцелуев, запаха, что уже стал вторым кислородом.

— Данька… — Квета зовет жалобно, касается плеча, — Дарийка, его не посадят.

Конечно, я уже слышала.

Адвокат Лаврова сам Густав Сигизмундович Лель, легенда и не из-за своего имени. Он разваливал неразваливаемые дела, выигрывал там, где проиграл любой другой бы, вытягивал невозможное и однозначно обвинительное.

Плевако двадцать первого века не меньше.

— Дах, не реви, — Ромка просит.

И я не реву.

Я смотрю на белую стелу города.

Верхненеженск.